Елена Вайцеховская о спорте и его звездах. Интервью, очерки и комментарии разных лет
Главная
От автора
Вокруг спорта
Комментарии
Водные виды спорта
Гимнастика
Единоборства
Игры
Легкая атлетика
Лыжный спорт
Технические виды
Фигурное катание
Футбол
Хоккей
Олимпийские игры
От А до Я...
Материалы по годам...
Translations
Авторский раздел
COOLинария
Facebook
Блог

Фигурное катание - «Микст-Зона»
Глава 13. ПОКОЛЕНИЕ NEXT
Максим Маринин, Татьяна Тотьмянина и Олег Васильев
Фото © Александр Вильф
Турин. 2006 год. Максим Маринин, Татьяна Тотьмянина и Олег Васильев

Один мой знакомый коллекционер из Германии, более двадцати лет занимающийся собиранием всего, что так или иначе связано с Олимпийскими играми, как-то сказал:

«Каждый мой коллега мечтает заполучить в коллекцию золотую олимпийскую медаль. Когда кто-либо из чемпионов по каким-то причинам решает расстаться с таким трофеем, информация об этом расходится в наших кругах мгновенно. Но если бы золотую медаль предложили купить мне, я бы, наверное, не смог этого сделать. Не поднялась бы рука. Слишком хорошо представляю, какую ценность она имеет для того, кто ее выиграл. Возможно, я слишком сентиментален, но не хотел бы стать человеком, кто просто-напросто воспользовался ситуацией».

Олимпийские медали, тем не менее, продают и покупают. Не часто, конечно, но бывает. В 1994-м в самолете Осло-Москва выдающийся, несколько лет назад ушедший из жизни фристайлист Сергей Шуплецов на моих глазах за пять тысяч долларов расстался с серебром, выигранном на Играх в Лиллехаммере. «Очень нужны деньги», - сдавленным голосом произнес он и на скулах заходили желваки.

Возможно, для человека, среди прочих медалей выигравшего за свою спортивную карьеру несколько олимпийских, расстаться с одной, тем более, за солидную компенсацию – не такая уж большая потеря. Но практика говорит об ином. Олимпийское золото, для человека, который его выиграл – бесценно. И ни одна награда в мире не идет с ним ни в какое сравнение.

Объяснить феномен Олимпийских игр мир пытается на протяжение многих десятилетий.

- Я до сих пор не могу понять, что это такое, - говорил мне выдающийся тренер по фигурному катанию Валентин Николаев, подготовивший вместе с Галиной Змиевской двух олимпийских чемпионов – Оксану Баюл и Виктора Петренко. – У меня высшее техническое образование. Знаю и могу объяснить, почему самолеты летают. Но когда смотрю на самолет, то по-человечески не понимаю, почему это не падает на землю. Так и с Олимпийскими играми. Все их отличие от любого крупного турнира заключается лишь в отсутствии рекламы на бортах. Судьи те же, участники те же, программы те же. А турнир совершенно другой. И напряжение на этом турнире не сравнимо ни с чем. Когда начинается сильнейшая разминка, в раздевалке даже спортсмены стараются не задерживаться. Потому что там - лиловый воздух ненависти. Между людьми, которые в обычной жизни - друзья. Но это - не человеческая ненависть, - а ненависть к сопернику. Для меня такая атмосфера безумного напряжения страшно привлекательна. Хотя из тренера Игры вынимают душу гораздо больше, чем из спортсмена.

- Сколько раз видела вас у борта - в голову не приходило, что вы волнуетесь, - не поверила тренеру я.

- У меня есть фотография, сделанная в Лиллехаммере за несколько минут до произвольной программы Оксаны Баюл, когда я в одиночестве курил в душевой. Кто-то из ребят зашел, щелкнул камерой - я не успел даже сообразить что к чему. Найду - покажу вам обязательно. Сами и взглянете. На человека, хорошо одетого, в приличном костюме, с бабочкой, И на эту рожу. Которую любой ценой надо спрятать подальше и выйти к своему спортсмену. Чтобы тому даже в голову не пришло, какой ужас сидит у тебя внутри. Потому что передается это состояние на тысячу процентов. Мгновенно. Знаете, как мне было холодно, когда Галя Змиевская сразу после Игр в Лиллехаммере уехала в Америку, и я остался у борта один? Мы 12 лет стояли там вместе. Стоило нашему спортсмену поехать, она не просто облокачивалась, въезжала в меня, как бульдозер. А я прижимался к ней. Потому что обоих колдобило так, что стоять без опоры было просто невозможно…

Олимпийское золото – страшная вещь. Оно неизменно ломает жизнь человека, будь он спортсменом или тренером, на «до» и «после». По одну сторону, на этапе восхождения – нечеловеческий труд и великая цель. По другую – уже совсем другая жизнь и недопустимость мысли, что ты можешь стать вторым. Второе место автоматически становится трагедией.

Я видела, как в 1992-м плакал в Барселоне великий пловец, восьмикратный олимпийский чемпион Мэтт Бионди, проигравший Александру Попову. Видела двумя годами позже – в Лиллехаммере – как не мог говорить от спазмов в горле не менее великий американский фигурист Брайан Бойтано. И наверное никогда не сумею изгнать из памяти слезы Александра Карелина, проигравшего в Сиднее. Каждый раз, когда приходится его видеть, понимаю: эта рана зияет в душе легендарного борца вот уже который год.

Об олимпийских играх трудно писать достоверно, наблюдая за ними со стороны. Сопричастность – в любом качестве, будь ты журналист, врач или велосипедный техник, кружит голову, притягивает, отравляет душу единственным желанием: увидеть победу своего спортсмена. Возможно, поэтому, все то время, что продолжаются олимпийскии баталии тех или иных Игр, все остальные события на планете уходят на второй план.

Олимпийские интервью, взятые сразу после победы, в которых спортсмен обстоятельно рассказывает о том, как именно боролся и побеждал – редкость. Как правило все говорят одно и то же: «Счастлив. Ничего не помню».

И то и другое – неправда. В большинстве случаев, у чемпиона остается лишь одно желание: закрыть глаза и ни о чем не думать. И полное опустошение. Победитель Игр в Атланте, борец Бувайса Сайтиев, выигравший золото в вольной борьбе, так сказал об этом: «Я так долго пытался представить себе, что буду чувствовать, став олимпийским чемпионом… И ничего не чувствую, кроме грусти. Была цель, мечта. Теперь же никак не могу разобраться в своих переживаниях. Как будто у меня отняли эту мечту».

Каждая олимпийская победа требует такой концентрации и самоотдачи, что не помнить ее невозможно. На осознание могут уйти сутки, недели, месяцы – но рано или поздно в памяти всплывают и остаются, как выжженные каленым железом, мельчайшие подробности собственного олимпийского поединка. До сих пор друзья-коллеги, случается, донимают вопросом: «А что ты сама чувствовала, выиграв в Монреале?»

Та моя победа состоялась тридцать c лишним лет назад. Она не была прогнозируемой – в команде хватало других, куда более титулованных и опытных претендентов. Хотя с годами, уже став журналистом, поняла: олимпийского чемпиона почти невозможно предсказать заранее. В большинстве финалов на победу в равной степени претендует каждый из финалистов. Да и результат, как правило, зависит вовсе не от физической готовности (к Играм на пик формы выходят практически все их участники), а от множества других, самых разнообразных вещей. И в первую очередь – от умения отрешиться от всего второстепенного.

До сих пор не могу забыть, как на протяжении полутора недель, предшествовавших выступлению, я, 18-летняя девчонка, не могла отделаться от мысли: «Это – война». Наверное, нельзя так писать о вполне мирной деятельности, но именно так, а не иначе воспринимают Игры те, для кого главным смыслом спорта всегда была победа.

Возможно, для кого-то это звучит странно. Все-таки, Олимпийские игры – большой праздник. Особенно если ты приехал просто участвовать. Бесконечные фестивали, новые знакомства. Толпы туристов, фотографов, художников. Презентации всевозможных фирм, жаждущих осыпать каждого гостя дождем мелких подарков, торговые развалы на любой вкус, деликатеснейшая и самая разнообразная еда в олимпийской деревне.

Наверное, в Монреале все это тоже было. Наверняка даже было – купила же я там тоненькое золотое колечко с олимпийскими кольцами - себе и кулон с канадским кленовым листочком – в подарок тренеру, Валентине Николаевне Дедовой, которую даже не посчитали нужным взять в олимпийскую сборную. Правда, как покупала – не помню. А вот как дрожали ноги на последнем прыжке, помню, как будто бы это было вчера.

Еще помню, как, вынырнув из воды чемпионкой, вдруг с ужасом поняла, что не вижу трибуны, которая вдруг в каком-то тумане, сквозь черные точки в глазах, начала уплывать в сторону. Потом была пресс-конференция в небольшом зале, где какой-то странного вида, но до боли знакомый при этом запыхавшийся мужик неотрывно смотрел на меня, периодически снимая и протирая запотевающие очки. А когда вопросы журналистов иссякли, вдруг, срывающимся голосом произнес: «Леночка, дочка…»

Отца уже давно нет. Я же, случается, до сих пор с грустью думаю о том, что он никогда в жизни не видел, как я прыгаю на соревнованиях. Боялся, что может не выдержать этих переживаний…

* * *

Повторю уже написанное: тренеров, умеющих добывать в фигурном катании золотые олимпийские медали, в нашей стране всегда можно было пересчитать на пальцах одной руки. Станислав Жук, Татьяна Тарасова, Елена Чайковская, Тамара Москвина, Александр Мишин. Так было более тридцати лет – слишком долго, чтобы считать это случайным совпадением. Наверное, они просто знали, как. Понимали: когда на кону – такая ставка, недосмотренной не должна оставаться ни одна мелочь.

Самым большим достижением Турина стали даже не три золотые российские медали. А то, что две из них были добыты не ветеранами тренерских ледовых битв, а людьми совершенно нового поколения.
Перед Олегом Васильевым я долгое время чувствовала нечто вроде вины. Татьяна Тотьмянина и Максим Маринин, с которыми тренер начал работать в 2001-м, уже в следующем сезоне выиграли чемпионат Европы, через год – еще один, причем если первая из этих побед выглядела отчасти случайной (в соревнованиях не принимали участия Елена Бережная и Антон Сихарулидзе), то вторая получилась по-настоящему роскошной: прекрасные программы, продуманные до мелочей костюмы, прекрасное исполнение. А вот после с фигуристами словно что-то случилось. Как бы блистательно с технической точки зрения они не катались, назвать их парой не поворачивался язык. Похожее бывает, когда на торжественном приеме, требующем парного присутствия, появляются живущие вместе, но давно и непримиримо враждующие супруги. Вроде и люди красивые, и держатся рядом, а сразу видно, что отношения – швах.

Холодность и безэмоциональность катания фигуристов настолько резала глаз, что меня порой трясло от раздражения. И Таня с Максимом, и их тренер по человечески были мне очень симпатичны. Тем не менее я старалась писать о них как можно меньше, потому что понимала, что раздражение все равно прорвется между строк, обидит людей, а подчеркивать его я не должна хотя бы потому, что фигуристы совершенно не виноваты, что не оправдывают конкретно моих ожиданий.

Ожидания же были велики. Положение первой пары страны в России всегда было тяжкой ношей. Вся история фигурного катания, начиная с Олимпиады в Гренобле, где Людмила Белоусова и Олег Протопопов начали нескончаемую победную серию, просто-таки кричала о том, что проиграть парное катание мы не имеем права. Чем дальше, тем сильнее. Мысль о том, что Россия может остаться в этом виде без золота, казалась кощунственной как по одну сторону океана, так и по другую. На чемпионатах мира осечки случались не раз. Но Игры – это совсем другое.

К тому же звезд всегда так или иначе сравнивают с предшественниками. А ведь те не просто выигрывали. Они – очаровывали. В том числе – потрясающей «парностью», которой у Тотьмяниной и Маринина не наблюдалось и в помине.

Безусловно, я рассуждала, как максималист. Отдавала себе отчет в том, что излишне критична по отношению к спортсменам, иногда – откровенно жестока. Но ничего не могла с собой поделать. Потому что понимала: с таким, пусть даже технически безупречным катанием, олимпийскими чемпионами Тотьмяниной и Маринину в Турине не стать. Просто не дадут. Разве что соперники сами выкатят росссиянам «золото» на блюдечке, если ошибутся все и сразу.

Беда Тотьмяниной и Маринина заключалась еще и в том, что даже выйдя на высший чемпионский уровень, они никак не могли отделаться от какого-то глубиннного провинциализма, въевшегося в сознание еще с тех времен, когда фигуристы впервые приехали в Санкт-Петербург: Таня – из Перми, Максим – из Волгограда. В пару их поставила прекрасный тренер Наталья Павлова, она же, по сути, довела до первой европейской победы в 2002-м. Однако накануне того чемпионата Таня и Максим вдруг расстались с тренером. Фигуристов многие осуждали, упрекая в черной неблагодарности по отношению к наставнице, которая все эти годы не только тренировала спортсменов, но и решала все их бытовые проблемы.

Но в той истории была и другая правда. Тренер – почти что дрессировщик: профессия жесткая. Далеко не всегда в процессе работы отношения носят дипломатичный характер: случаются и грубость, и крик. Вот только реагируют на них спортсмены по-разному. То, что столичный, окруженный привычными стенами и близкими людьми человек воспринимает, как сиюминутную, мгновенно проходящую неприятность, врезается, порой, в душу его сверстника-провинциала на всю жизнь. Последним бывает гораздо тяжелее признаться, если они чего-то не понимают – неизбежно появляется страх быть поднятым на смех.

Это, собственно, и происходило с Тотьмяниной. Когда фигуристку впервые поставили в пару с Марининым (до этого она каталась, как одиночница) и тот крепко – как положено в парном катании – взял ее за руку, Татьяна была настолько уверена, что это – очередная попытка ее унизить, что начинала изподтишка царапаться.

Ежедневно приходя на каток, спортсменка до жути боялась в очередной раз нарваться на слово «деревенщина», но слышала его снова и снова. Причем от самого близкого на тот момент человека – тренера.

Необходимость непрерывно находиться в глухой защите от окружающего мира и привела к тому, что Татьяна и Максим оставили наставника, как только почувствовали, что способны сами зарабатывать себе на жизнь. Некоторое время они катались без тренера, затем стали работать с Олегом Васильевым в Чикаго.
Васильеву пришлось взять на себя роль не только тренера, но и няньки. Учить подопечных английскому языку, вождению машины, обращению с кредитными карточками и банковскими счетами. Освоившись, Тотьмянина и Маринин заметно раскрепостились и на льду. Былая провинциальность проявлялась порой лишь в одном качестве: заметно болезненной реакции на какую бы то ни было критику со стороны.

Васильев, которому подоплека жизненного пути своей пары была известна гораздо лучше, чем журналистам, тоже болезненно относился к тому, что пишут о его группе в прессе. Никогда не отказывался от интервью, однако я постоянно чувствовала: лично на меня он обижается, хотя и не говорит об этом. Такие отношения угнетали, мешали работать. В сентябре 2004-го во время предсезонного проката, когда очередной плановый разговор «под диктофон» был завершен и тренер повернулся, чтобы уйти, я не выдержала:

- Олег!

Он приостановился: «Что-то еще?»

Я открыла крышку ноутбука.

- Простите, что лезу не в свое дело. Здесь – все выступления ваших ребят в прошлом сезоне. Фотосъемка. Обратите внимание, нет ни одного кадра, где Таня и Максим смотрели бы друг на друга. Ни одного! Может быть, именно поэтому их никто не воспринимает, как пару?

В глазах Васильева мелькнул интерес.

- Гм… Я подумаю над этим. В любом случае – спасибо.

А полтора месяца спустя случилось страшное. Выступая на этапе «Гран-при» в Питтсбурге, Таня упала с поддержки.

Такие трагедии неизбежно заставляют людей переосмыслить всю предыдущую жизнь. Можно только представить, что пережил в Питтсбурге Маринин, пока партнерша находилась без сознания, как мучительно он избавлялся от кошмаров и страхов, когда тренировки возобновились, но изменился и он.

На льду январского чемпионата Европы в Турине – на том самом катке, где год спустя было суждено пройти Олимпийским играм, Таня и Максим впервые предстали единым целым. С первого до последнего такта музыки Максим не отрывал от Тани глаз. Его движения выглядели не просто привычно отточенными, но крайне бережными. Возможно, они сами не отдавали себе отчет в том, насколько по-другому стало восприниматься их катание, но это действительно было так.

Собственно, именно с этого момента акции Тотьмяниной и Маринина начали неудержимо расти. В Америке, где они продолжали постоянно тренироваться, их наперебой приглашали в самые престижные телепередачи, брали интервью, болельщики толпами осаждали каток в надежде на автограф или совместную фотографию. Мне же доставляло истинное удовольствие наблюдать за действиями тренера. На протяжении двух сезонов он не сделал ни одного неверного шага. Безупречным выглядело все: выбор программ, музыки, костюмов. Умением просчитать заранее все возможные расклады и подготовить к этому своих спортсменов Васильев порой до боли напоминал мне его собственного тренера – Тамару Москвину. В чем-то даже превосходил ее.

- В чем вы видите свою главную тренерскую задачу на Играх? – спросила я Васильева на олимпийском катке.

- Уберечь ребят от возможной нервотрепки. Бывают моменты, когда мы обязаны принимать участие в каких-то мероприятиях, давать пресс-конференции, но даже при этом я стараюсь, чтобы нагрузка на психику у моих спортсменов была минимальной. Это достаточно тонкий момент – с одной стороны неизбежно приходится кому-то отказывать в интервью, но с другой, я прекрасно понимаю, как легко можно кого-то обидеть. И, естественно, стараюсь избежать этого. Честно скажу, тренерская работа для меня намного привычнее. Но пока, кажется, справляюсь.

Точно такой же вопрос несколькими годами раньше я задавала Москвиной. Она тогда ответила:

- Учить элементы на этой стадии, как понимаете, бессмысленно. Остается создавать спортсмену положительный настрой. Хвалить, успокаивать, следить, не повышается ли уровень стресса до недопустимого, вовремя подносить воду, салфетки, смотреть, чтобы не потерялась аккредитация, чтобы не опоздать на разминку - то есть постараться снять с человека все проблемы, за исключением собственного выступления. В то же время где-то вовремя улыбнуться, встретиться с журналистами, - способствовать тому, чтобы план выступления соответствовал твоему собственному сценарию и не был сорван в связи с непредвиденными ситуациями.

Тогда Москвина добавила:

Начиная работать с парами, я не имела ни малейшего представления, сумею ли чего-то достигнуть. И долго-долго на протяжении этой работы видела перед собой, извините за образное выражение, только попы. Собственного мужа, Станислава Жука, Чайковской, Тарасовой. Их спортсмены были так далеко впереди, что я даже не мыслила, что когда-нибудь встану рядом. А вот когда хотя бы раз прошел дорогу до золота, то, начиная работать с новыми группами, уже совершенно иначе представляешь, куда идти, как добиваться цели. Ведь опыт - это не что иное, как некий комплекс действий, необходимый для достижения результата. Уже можешь себе позволить срезать углы, чтобы найти наиболее короткий путь к цели. Каждый раз, правда, это бывает по-новому…

После того, как Тотьмянина и Маринин одержали в Турине совершенно блистательную победу, трудно было не признать: Васильев оказался превосходным учеником.

* * *

Победа Татьяны Навки и Романа Костомарова в танцах стала седьмой в российской олимпийской истории этого вида фигурного катания. И первой – в тренерской карьере Александра Жулина. Так что не было ничего удивительного в том, что даже после соревнований он никак не мог в нее поверить. Принимал поздравления коллег, а в глазах все еще стояло выражения полного неверия в то, что это – именно его спортсмены делают круг почета по глади катка, поднимаются на пьедестал и уже оттуда машут всему миру, сжимая в руках золотые медали.

Ровно за 12 лет до этого момента я сидела на полу коридора дворца спорта в норвежском Хамаре – под дверью, ведущую в разлевалки фигуристов – и ждала, когда оттуда выйдут Майя Усова и Александр Жулин. На часах было полвторого ночи, журналисты и участники давно разъехались, завершив танцевальную прессконференцию, а серебряные призеры Игр так и не появлялись. То была моя первая зимняя «журналистская» Олимпиада, я отчаянно болела за «своих», разрывая душу между двумя российскими парами, каждая из которых в равной степени заслуживала олимпийского золота, и совершенно искренне не понимала, как можно уйти, не поглядев в глаза и не сказав какие-то слова поддержки тем, кто проиграл.
Что говорить людям, жизнь которых только что на моих глазах разлетелась в мелкие куски, я не знала. Да и говорить не пришлось ничего. Но та ночь, которую мы прожили по разные стороны тонкой фанерной перегородки, каким-то необъяснимым образом спаяла наши судьбы на всю жизнь.

Потом было еще много лет, на протяжении которых мне приходилось переживать самые разные победы и поражения. Видеть, как в раздевалке фигуристов в Нагано, куда мне удалось прорваться каким-то непонятным образом, врачи приводили в чувство вмиг обессилевшего от испытанного напряжения Евгения Платова после его второй олимпийской победы. И одновременно утешать бьющуюся в истерике Оксану Грищук («Да сделайте же что-нибудь! Ему же плохо!»)

Мои герои взрослели, расставались друг с другом, заводили новые семьи, я же понимала, что все они – не просто спортсмены, о которых приходится писать. А очень близкие и по-настоящему любимые люди. И как же я боялась увидеть первое олимпийское поражение Жулина-тренера!

Понимал ли он сам, насколько близка была Таня Навка – девочка, появившаяся в его жизни как раз после той, проигранной в Лиллехаммере Олимпиады и родившая ему ребенка, чтобы повторить его собственный и очень горький для выдающегося спортсмена олимпийский путь? Думаю, что да. Ведь точно так же, как многие другие, не мог не чувствовать, что в сознании большинства арбитров Татьяне Навке и Роману Костомарову уже почти уготовано серебро. В лучшем случае – серебро.

Такой расклад диктовали негласные правила фигурного катания. К началу танцевального турнира Россия уже выиграла два «золота», а значит, настало время делиться. «Когда силы тех, кто борется за золото, равны, «убрать» с пьедестала любого из конкурентов не составляет никакого труда», - грустно вздохнула по этому поводу Татьяна Тарасова. И добавила: «Причем «опустить», куда легче, чем «поднять».

Все четыре года, что Навка с Костомаровым подбирались к золоту Турина, мое отношение к этой паре было слегка снисходительным. Я искренне уважала танцоров за нечеловеческий труд в тренировках, с удовольствием общалась с ними вне соревнований, но каждый раз, когда Навка и Костомаров выходили на старт и побеждали, не могла не думать, что по сравнению с выдающимися чемпионами прошлых лет, им не хватает чего-то главного. Быть уверенным в успехе, когда твои интересы негласно отстаивает такая страна, как Россия – не бог весть как сложно. Если этой поддержки не будет, что тогда?

Первым, по-настоящему чемпионским выступлением, у Навки и Костомарова стала, пожалуй, победа на чемпионате мира-2005 в Москве. И все равно оставались сомнения: все-таки, это Москва. Свои стены, свои болельщики, «свои» судьи. Ничего этого в Турине может не быть. Как и поддержки – если к началу танцевального турнира Россия сумеет завоевать свои «запланированные» две золотые медали.

В то, что подопечные Жулина не сдадутся без борьбы, я поверила за месяц до Игр. Во время чемпионата Европы в Лионе. В тот самый момент, когда надо льдом звучали заключительные аккорды великой музыки Бизе, из порезанной коньком руки Татьяны на лед текла кровь, а она еще сильнее сжимала пальцы, притягивая лезвие к голове. И улыбалась по-королевски, будто бы и не замечала впившегося в ладонь металла.

Ее слезы мир увидел месяц спустя. На олимпийском пьедестале.

Жулин не плакал. Но и улыбаться не мог – на это не осталось эмоций. Он даже не удивился моему появлению в закрытой зоне, куда журналисты не могли быть допущены по определению. Я же рвалась именно туда. Потому что знала: именно в эти минуты, когда спадает первый шок, человек говорит совсем не то, что полчаса спустя он скажет на пресс-конференции. Все пережитое выплескивается само по себе. Нужно только слушать.

- Вас беспокоили разговоры о том, что России не завоевать золотую медаль в танцах? Что ее скорее всего придется отдать, расплачиваясь таким образом за две первые победы?

- «Беспокоили» - не то слово. Было безумно тяжело. Особенно после обязательного танца. Навка и Костомаров прокатались исключительно хорошо. Я говорю это не потому, что Таня – моя жена, а просто склонен считать, что и сам неплохо разбираюсь в фигурном катании. Точно так же, как мой ассистент Евгений Платов. Мы с ним, наверное, не самые плохие специалисты. С технической точки зрения прокат Навки и Костомарова в обязательном танце был однозначно блестящим. Но при этом некоторые судьи поставили ребят на шестое место, а кто-то даже на восьмое.

Во мне сейчас говорит не озлобленность, - просто обидно. На протяжении целого года моя пара не проиграла ни одного старта ни у одного судьи. И вдруг, начиная с чемпионата Европы, в танцах стало твориться что-то необъяснимое. Меня не покидало ощущение, что воду в судейских кругах вокруг Навки и Костомарова мутят все больше и больше, и все это продолжалось буквально до последнего дня. Поэтому безумно рад, что Таня с Романом все-таки стали олимпийскими чемпионами. Считаю, эту победу им дал сам Бог. Они заслужили ее.

- Вы хотя бы иногда думали, что Татьяна может повторить вашу собственную судьбу? Быть действующей чемпионкой мира и проиграть Олимпиаду?

- Не думал. Таня с Романом сильнее, чем были мы с Майей Усовой. Я чувствовал это даже в тренировках, когда они вступали со мной в какие-то споры. Понимал, что они на самом деле сами ничуть не хуже меня знают, что им нужно. Что они рождены – чемпионами. Они – лидеры по своей сути. Оба. С весьма непростыми характерами. Неуступчивые не только по отношению друг к другу, но и в общении с тренерами. Сглаживать все это было порой не так просто. Но я никогда не жалел, что выбрал себе такую судьбу. «Простые» спортсмены не становятся олимпийскими чемпионами. Хотя для Тани семья и ребенок всегда были на первом месте. Если бы даже мы проиграли…

На лице Жулина отразилась целая гамма чувств.

- Скажу вам откровенно: после обязательного танца у нас состоялся разговор на эту тему. Мы c Таней сказали друг другу, что, чем бы не закончились Игры, наш мир не изменится. Мы точно так же будем любить друг друга, вместе растить дочь, общаться с теми, кто нас поддерживал. И не позволим никакому поражению стать для нас катастрофой дальнейшей жизни.

- Кто стал инициатором такого разговора?

- Я. Понимал, что после двух подряд золотых медалей чемпионатов мира поражение на Играх может стать для Тани сумасшедшим шоком, который способен привести к самым непредсказуемым жизненным последствиям. Страшно боялся за семью. Сразу вспомнил свой собственный опыт, пережитый на Играх в Лиллехаммере. Там мы с Майей Усовой – моей бывшей супругой, не разговаривали после поражения двое суток. Не могли. Были неспособны не то чтобы найти какие-то слова, но даже смотреть друг на друга. Именно после тех Игр я почувствовал, что окончательно сложился, как личность.

В какой-то момент до меня дошло, что придавать спортивным победам и поражениям такое значение, как придаем мы, неправильно в корне. Кто сейчас вспоминает про Усову и Жулина? Да, мы проиграли Олимпиаду и в Лиллехаммере, и за два года до этого – в Альбервилле. Но кто сейчас помнит чемпионов? Такими воспоминаниями никто не живет подолгу. Они проходящи. Как глава книги, которую ты написал, а потом перевернул страницу. Могу назвать очень многих олимпийских чемпионов, которые, победив на Играх, больше не сделали в своей жизни ничего. Не нашли себя ни в какой другой профессии, не сложились, как личности. И больше всего мечтал о том, чтобы наша с Татьяной жизнь продолжала развиваться дальше. Чтобы мы реализовали себя, как любящая пара, как родители, которые очень хотели бы родить еще одного ребенка. А то, что произошло в Турине, расцениваю, как невероятный подарок, который мне сделала судьба. И знаю, что таких переживаний я больше не испытаю никогда в жизни. Ученики – это одно. Жена – совершенно другое…

… Спустя год с небольшим Жулин уже работал с другими спортсменами. Семья перебралась из американского Нью-Джерси в Москву и было очевидно, что тренерская работа составляет для Александра гораздо больший смысл жизни, чем он сам когда-то представлял.

- Неужели вам не было тяжело после Турина, спустившись, образно говоря, с олимпийского пьедестала, снова окунаться в тренерскую работу на самом начальном этапе? - поинтересовалась как то я.

- Психологический спад, безусловно, имел место, - ответил тренер. - Не то, чтобы мне стало скучно, просто я успел позабыть, как много нужно сделать, чтобы появился результат. И что у Навки и Костомарова тоже был достаточно длительный период, когда что-то не получалось. Решающим фактором стало то, что я очень люблю тренировать. За то время, что провожу на катке, иногда даже о еде забываю. Разве что кто-то из родителей тарелку супа прямо на скамейку принесет. Но я готов работать и больше. Если бы не получал от этого столько удовольствия, давно поменял бы профессию и занялся чем-нибудь другим…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Наверное, никакой журналист не способен быть беспристрастен до конца. Когда работаешь с людьми на протяжении многих лет, если не десятилетий, о них становится невозможно писать, отбрасывая прочь собственные эмоции. Потому что их беды, радости, страдания и проблемы одновременно становятся и твоими тоже. Спорт в этом отношении – особенная статья. Слишком большой кровью даются победы, очевидцем которых ты являешься, чтобы воспринимать их равнодушно.

Каждые Олимпийские игры – как маленькая смерть. Когда чемпионы принимают решение завершить карьеру, неизменно кажется при этом, что все они были гораздо лучше, ближе и роднее, чем те, кому только предстоит занять их место. И что яркость пережитых бок о бок с ними минут, дней и лет не повторится больше никогда.

Это состояние я переживала четырежды. И каждый раз, как следует отоспавшись и придя в себя, вполне успешно убеждала себя в том, что больше – никаких эмоций и стрессов. Что все это – только работа, которой ни в коем случае нельзя позволить влиять на свою «другую» жизнь. Иначе – никаких нервов не хватит. Однако через год-полтора после очередных Игр все благие намерения летели в тартарары. Появлялись новые люди, новые судьбы, новые надежды.

Кто знает, может быть и самих спортсменов, уже, казалось бы, навсегда ушедших из спорта, так тянет вернуться обратно именно потому, что никакая другая профессия не способна дать такого количества адреналина и эмоций?

По иронии судьбы в тот самый день, когда заключительная глава в этой книге была дописана, мне неожиданно позвонил Дмитрий Горячкин - агент Алексея Ягудина: «Вы меня разыскивали?»

Я знала, что олимпийский чемпион Солт-Лейк-Сити намерен лечь на повторную операцию в Нью-Йорке, после которой, как предполагали американские врачи, он сможет продолжать кататься, не испытывая при этом постоянной боли в тазобедренном суставе. Приблизительные сроки планируемого хирургического вмешательства мне тоже были известны. Слегка настораживало то, что в течение целых трех недель, чуть ли не круглосуточно истязая мобильный телефон, я не могла получить никакой информации ни от Ягудина, ни от его окружения, включая агента.

- Прооперировали Лешку, - сломался под моим натиском Горячкин. – Он уже вовсю бегает, нагружает ногу. Но до начала осени это – информация не для прессы. С больницей был тоже заключен соответствующий контракт: если о деталях операции кто-либо из журналистов узнает от врачей или сиделок, мы имеем право предъявить клинике иск на баснословную сумму. И там будут обязаны ее выплатить.

- К чему такая секретность, - удивилась я.

- Так захотел Алексей. Он должен прежде всего понять, сумеет ли снова кататься серьезно. Так, чтобы вернуться в спорт. Тем более, что возвращается Плющенко. Ведь именно ради этого он решился на операцию…

…Говорят, в одну воду нельзя войти дважды. Спорт, порой, опровергает и эту истину. Кто знает, может быть соперничеству Плющенко и Ягудина кем-то свыше уже предопределено выйти на новый виток? Но что бы не произошло в фигурном катании в гипотетическом пока будущем, это будет уже (простите меня за столь избитый журналистский штамп) совсем другая история…

 

 

 

© Елена Вайцеховская, 2003
Размещение материалов на других сайтах возможно со ссылкой на авторство и www.velena.ru