Елена Вайцеховская о спорте и его звездах. Интервью, очерки и комментарии разных лет.

Если человек начинает враждовать со своим организмом на ментальном уровне, это может привести к проблемам со здоровьем, потому что доминирующей становится ненависть к себе. Такого мнения придерживается биатлонистка Светлана Миронова, которая задумалась о получении профессии психолога после завершения карьеры. 31-летняя спортсменка также вспомнила, какой стресс испытывала на Олимпиаде в Пекине, рассказала, почему решила прекратить работу с тренером Михаилом Шашиловым, а также объяснила, как стоит вести себя при выборе партнёра на долгосрочную перспективу.

— Отвечая не так давно на вопрос о личной жизни, вы сказали, что серьезные отношения требуют времени, и вы не можете себе из позволить, поскольку слишком много ресурсов и сил вкладываете в спорт. Хотя бы иногда задаёте себе вопрос: «Ради чего?» Не можете ведь не понимать, что до конца карьеры остаётся все меньше и меньше времени, и не факт, что оставшееся время окажется более ярким, чем уже пройденные годы?

— Ну, во-первых, это моя работа, а я не умею работать вполсилы. Всегда буду отдаваться полностью тому делу, которым занимаюсь, даже при том, что мне за 30, и карьера, действительно, может скоро закончиться.

— Разве не это стремление продолжать истязать себя нагрузками загнало вас после Игр в Пекине в какую-то немыслимую функциональную яму?

— Действительно, был такой момент. Сейчас, мне кажется, я начинаю понимать, в чём была причина. Я просто потеряла себя, свой стиль работы. До Игр всегда ориентировалась на собственные ощущения. Очень внимательно слушала свой организм, контролировала, как он отзывается на ту или иную нагрузку, а вот после начала очень много думать и работать через голову. И всё сломалось. Плюс — на подготовку наложились достаточно серьёзные болезни — сначала ковид, сразу после него ветрянка. До этого я не сталкивалась с ситуацией больших нагрузок на организм, который сильно ослаблен болезнью, не знала, что последует за этим. А грамотного доктора, способного подсказать, чем подобные эксперименты могут обернуться, рядом не оказалось. В итоге я до сих пор разгребаю последствия.

— Пример любого вида спорта говорит о том, что после Олимпиады, особенно если боролся там за медаль, даже у здорового спортсмена идет колоссальный упадок сил, и нужно время, чтобы восстановиться не только физически, но и эмоционально. Получается, вас никто об этом не предупредил? Или переход в новую команду спровоцировал желание прыгнуть выше головы, показать всем, как классно вы способны работать?

— Ну, конечно, хотелось. У меня была очень высокая мотивация после олимпийского сезона, и я реально рвалась работать. Верила, что смогу преодолеть всё, что угодно, но, видимо, у судьбы были другие планы на этот счёт. Поначалу мне казалось, что всё складывается хорошо, я начала требовать от себя всё больше и больше, стала увеличивать нагрузку, но пошли сбои. Я долго на них не реагировала. Продолжала тренироваться, свято веря, что рано или поздно всё встанет на места.

— При этом сознание продолжало отвергать реальность?

— Наверное, я слишком привыкла чувствовать себя сильной. Было очень сложно признаться самой себе, что ты проиграл. Правильнее было принять ситуацию и отпустить её, я же по привычке продолжала бороться и делать вид, что ничего страшного со мной не происходит.

— Получается, время, проведенное без Шашилова, — это потерянное время?

— Имеете в виду, не напрасно ли я от него уходила? Здесь, наверное, необходимо вернуться в более ранний периода. Когда у меня в какой-то момент перестал получаться результат, я не могла найти причину. Стала накручивать себя, думать, что, возможно, мы где-то не угадываем с подготовкой. Сильно потерялась в своих внутренних ощущениях, переживаниях, перестала понимать, что происходит вокруг, что мне вообще со всем этим делать. Мы с тренером оба понимали в тот период, что нам становится всё тяжелее и тяжелее работать вместе. Вот в какой-то момент я и посчитала, что, наверное, для всех будет лучше, если что-то поменять. И была очень благодарна Михаилу Викторовичу за то, что через два года он принял меня обратно.

— Ваша серебряная эстафетная медаль на Играх в Пекине — это реально классный результат. Но именно вы стали в Пекине той спортсменкой, кто привез команде штрафной круг. Как вы справились с тем, чтобы психологически не сломаться, понимая, что именно ваш неточный выстрел лишил команду совершенно реального золота?

— Мне кажется, я до сих пор переживаю ту ситуацию. Было очень сложно. Все радовались той медали, а у меня внутри было множество очень сложных ощущений, и не с кем было поговорить, обсудить случившееся. Я, наверное, просто хотела всё забыть.

— Первый раз вы обратились к психологу в связи с этим?

— Нет. Первый раз случился совсем давно, даже не вспомню сейчас, когда именно. Это было на фоне каких-то первых отношений, и мне очень хотелось разобраться в себе.

— Мне кажется, дело в том, что в отношениях человек раскрывается совсем другой стороной, возможно даже неожиданной для самого себя. Вполне возможно, что далеко не все хотят эту другую сторону в себе увидеть.

— Получается, с возрастом найти спутника жизни становится только сложнее?

— Скорее, наоборот. Если выбирать человека на долгосрочную перспективу, но не открываться ему, сознательно не идти в эту сторону отношений, ничего хорошего не выйдет.

— Как считаете, если спортсмену на протяжении долгого времени не удаётся показать желаемый результат из-за каких-то переживаний или неуверенности в себе, психолог может ему в этом помочь?

— Помочь, безусловно, можно, но не думаю, что всем. Мне кажется, многие вообще очень ошибочно представляют себе помощь психолога. Думают, что придут к специалисту, и он решит все проблемы. На самом деле сделать это ты можешь только сам. Психолог способен подтолкнуть к этому, направить, показать, где кроется причина неудач, объяснить, почему что-то происходит так, а не иначе. Дальше ты уже сам обрабатываешь эту информацию. Условно говоря, если спортсмену свойственно мандражировать на старте, мандраж никуда не денется. Но можно научиться контролировать это состояние.

— Знаю, что вы не исключаете для себя ухода в сферу психологии после того, как закончите выступать. Стоит ли так резко менять свою жизнь, когда вся карьера просто подталкивает к тому, чтобы остаться в биатлоне?

— Я на самом деле очень много об этом думаю. Понимаю, какой колоссальный опыт я имею, сколько навыков, но при этом совершенно не вижу себя тренером. А та же психология возможно станет профессией, которая позволит продолжить работу в спорте. Потому что действительно накопился очень разнообразный опыт, в том числе и кризисный, который я могу пропустить через призму психологии и более эффективно кому-то помочь понять себя. Ведь когда у спортсмена впервые происходит какой-то кризис, далеко не все понимают, как из него выбираться. Особенно если человек никогда с таким не сталкивался. Я ведь и сама до Олимпиады в Пекине смотрела на мир сквозь розовые очки — всё складывалось в моей жизни просто идеально.

— А как же шесть промахов в спринте на предолимпийском чемпионате мира в Поклюке?

— Это было болезненно, но я очень хорошо справилась тогда со своими переживаниями. Почему случились эти шесть кругов? Вокруг меня перед тем чемпионатом не прекращался ажиотаж, поскольку я приехала в Поклюку одним из лидеров, и было колоссальное желание показать себя, тем более что была в очень хорошей физической форме. И подломило меня не давление со стороны, а как раз слишком большие внутренние ожидания и амбиции. Типа — вот сейчас пойду и в первой же гонке ноль стрельну. А получила шесть штрафных кругов и не попала в гонку преследования. Но там же ведь была и абсолютно противоположная индивидуальная гонка, которая считалась вообще не моей дистанцией.

— Вас, как понимаю, Шашилов заявил на ту гонку на свой страх и риск.

— Сама я была уверена, что на старт уже не выйду. После спринта даже вещи начала собирать, чтобы уехать вниз. А он спросил: «Ты готова выйти и бороться за победу?» Я ответила, что готова. Финишировала в итоге пятой с двумя промахами, но показала хороший ход. Думаю, результат получился потому, что мне на тот момент нечего было терять — уже все проиграла.

— Ещё были пять штрафных кругов на одном рубеже в Пекине.

— О, да. Мы бежали гонку преследования, больших шансов у меня уже не было из-за неудачного спринта, но в самой гонке всё складывалось на удивление хорошо. Я чисто прошла два первых рубежа, один раз промахнулась на третьем, успела даже подумать, что осталось чисто отработать заключительную стойку. И 5 промахов! Помню, смотрела в каком-то оцепенении на эту установку и думала: неужели пять? Да ладно!
Самое интересное, что все выстрелы получились габаритными.

— До сих пор помню, как было холодно на тех Играх в лыжном кластере.

— У нас там такие метели случались, со стадиона всё сносило. Но для меня та Олимпиада всё равно воспринималась, как большой праздник.

— Из-за того, что не получилось поехать на предыдущую?

— Ну, нет, в 2017-м я только начинала карьеру. Помню, мы приехали в Южную Корею за год до Игр на предолимпийскую неделю, я все соревнования ходила с ощущением: вау, как классно! Выступила, правда, неважно, не попала в пасьют, привезла штрафной круг в эстафете. Перед соревнованиями тогда сильно похудела, и просто не хватило сил. Да и опыта, понимания, как бежать, на тот момент не было никакого.
В следующем сезоне я уже начала выступать в Кубке мира, но на Игры тогда ведь поехало всего четыре спортсмена — 2+2. Был бы более расширенный список, возможно, я могла бы там оказаться, поехать в Пхенчхан, приобрести какой-то олимпийский опыт. Но сильно я тогда не переживала по этому поводу.

А вот в Пекине постоянно испытывала страх, что сейчас сдашь позитивный тест на ковид — и всё, тебя загонят в карантин. После первой гонки напряжение снизилось. Но всё равно осталось ощущение, что Олимпиада — это очень классно. Несмотря на холод.

— Я удивилась, кстати, прочитав, что два ваших любимых места на земном шаре — это Бали и Дубай. Как, обожая юг и теплое море, можно получать удовольствие от столь сурового вида спорта, как биатлон?

— Ну, я же девчонка из Сибири. Хотя мне кажется, что спорт сам по себе неплохо учит адаптироваться ко многому. К любым погодным условиям, к любой физической и психологической нагрузке.

— Кирилл Бажин не так давно иронизировал: стоило температуре воздуха на этапе Кубка мира в Оберхофе снизиться до минус 10-ти, все начали кутаться, мёрзнуть, и это тут же сказалось на качестве стрельбы.

— Так-то оно так, но справедливости ради стоит сказать, что минус 10 в Оберхофе воспринимается гораздо более жёстко, нежели у нас. Так что я бы не стала осуждать спортсменов, которым пришлось в тех условиях бегать.

— Не угнетает, что при достаточно модельной внешности, позволяющей носить любые наряды, большую часть жизни вам приходится проводить в спортивной одежде?

— Ух-ты, неожиданный комплимент. Но спасибо. Я действительно люблю наряжаться на межсборьях, когда они у нас бывают, в отпуске. Был период, когда почти всё свободное время в отпусках я проводила в платьях. Сейчас чаще надеваю то, что удобно. Наверное, взрослею. Хотя иногда прямо хочется нарядиться и быть красивой.

— А макияж перед гонками вы делаете?

— Разве что чуть-чуть ресницы подкрашиваю. Но в целом это всё по настроению. Иногда тон накладываю, особенно если холодно.

— Тональный крем, получается, работает на холоде, как тейп?

— Не сказать, что он сильно спасает, но иногда реально позволяет уберечь кожу от обветривания

— Когда в подкасте у Киры Дюжевой вы затронули тему РПП, я подумала, что подобные вещи обычно свойственны девушкам в тех видах спорта, где есть необходимость внешне нравиться публике и судьям. Получается, для вас это тоже имеет значение?

— Раньше было невероятно важно. Почему-то в голове сидело какое-то идеальное представление о себе, о том, как я должна выглядеть. Если я этому не соответствовала, переставала нравиться себе

— Это ведь ужасно — жить в теле, которое кажется неправильным.

— Да. Был такой момент, когда я выглядела хорошо, но вбила себе в голову, что должна ещё сильнее похудеть. И действительно сильно похудела. Не сразу сумела понять, что ограничивать себя в питании при тех нагрузках, что приходится переносить, это просто самоубийство. Когда человек начинает идти против своего организма, враждовать с ним, тогда и со здоровьем начинаются очень большие проблемы, потому что в этом случае доминирующей становится ненависть к себе. И наоборот. Когда находишься в гармонии с собственной внешностью, тогда и в жизни всё очень быстро налаживается. Но прийти к тому, чтобы научиться принимать себя в любом состоянии, в любом весе, было непросто.

— До конца принять тот факт, что Олимпиада в Пекине может оказаться для вас последним международным стартом в карьере, вы сумели?

— Думаю, это тоже стало одной из причин того, что со мной происходило в последующие пару лет после Игр. Как ни крути, это сложный момент для любого спортсмена, очень сложный. Особенно когда знаешь, что тебе бы ещё бегать и бегать, а возможности выступать на реально больших соревнованиях нет. Не сразу удаётся понять, как избежать этой внутренней боли. Сейчас, наверное, просто свыклась.

— И перестали думать о том, что где-то продолжается совсем другая жизнь?

— Скорее, мы просто адаптировались к тому, что имеем на сегодняшний день. Имеем не так мало, кстати. Классно, что нашим спортивным руководителям удалось быстро отреагировать, создать совершенно замечательную атмосферу соревнований внутри страны — за это можно только поблагодарить всех, кто так или иначе этому способствовал. Раньше такого ведь и близко не было, когда все сильнейшие бегали на международке. Сейчас любой турнир — это действительно большой праздник, отличная организация.

— Хотя бы иногда думаете ещё об одних Олимпийских играх?

— Это уже вряд ли. До этого сезона, конечно, такие мысли были.

— Но ведь в мировом женском биатлоне всегда хватало людей, которым за 30;

— Мне на следующей Олимпиаде, если всерьёз о ней говорить, будет очень сильно за тридцать. Хочется уже подумать о семье, о детях. Жизнь-то спортом не заканчивается.