Елена Вайцеховская о спорте и его звездах. Интервью, очерки и комментарии разных лет.

После попадания в юниорскую сборную России Сергей Ардашев первое время был потрясён объёмами нагрузок. Об этом он заявил в эксклюзивном интервью RT. По словам лыжника, однажды ему стало настолько плохо, что он даже не смог завершить тренировку. Чемпион страны также вспомнил, как купил у Александра Легкова несколько коньковых пар за 100 тыс. рублей, рассказал об опыте участия в марафоне «Марчалонга», где ему пришлось 70 км бежать даблполингом, и признался, что ему легче станцевать что-нибудь, нежели выступать перед публикой.

На этап кубка России Сергей Ардашев мог приехать одним из фаворитов, а приехал, едва восстановившись от тяжелейшего гриппа. Заметил после 15-километровой «разделки»: мол, была бы дистанция на 5 км короче, дотерпел бы. А так — 11-й результат. Но от интервью спортсмен не отказался. А днём позже стал вторым в спринтерской гонке.

— Ваша юниорская карьера сложилась гораздо более удачно, нежели сейчас складывается взрослая. Ощущение собственной силы пришло уже там?

— Ну да, юниорская карьера у меня действительно получилась хорошенькой, прям чемпионат за чемпионатом — и всё время с медалями. Но не сказать, что она была гладкой. В какой-то момент я от Егора Сорина ушёл к Олегу Орестовичу Перевозчикову, но его тренировочный план не подошёл мне совсем, хотя именно с Перевозчиковым я выиграл молодёжный чемпионат мира. А вот после этого все пошло вниз. Мне оставался ещё один сезон в «молодёжке», я снова забрал медаль на мировом первенстве — стал третьим в спринте, но состояние было уже совсем плохое по сравнению с тем, что было «до».

— Что двигало вами в решении вернуться к Сорину? Понимали, чего именно вам недостаёт, или это было неосознанное желание изменить в своей жизни хоть что-нибудь — в надежде, что вернётся результат?

— В тот момент в голове прям реальная смута была. Я вообще не понимал, что мне делать. Думал даже, что карьера заканчивается. Вроде не успела начаться во взрослом спорте, а уже всё. Реально на грани вылета из команды балансировал. Потом всё-таки подошел к Сорину, сказал, что хотел бы вернуться. И выяснилось, что он и сам в этом заинтересован.

— Не было ощущения, что нагрузки юниорского спорта вас просто выхолостили?

— Когда я попал в юниорскую сборную России, честно скажу, офигел. Постоянно думал: как можно столько тренироваться, и так тяжело? Первые два месяца предсезонки — это была жесть. В июле, помню, одна из тренировок проводилась у нас в Питере на горнолыжке. Мы делали прыжковую имитацию вверх по трассе. В какой-то момент стало так тяжело, что я подошел к тренеру — Сан Санычу Кравченко, и честно признался, что больше не могу. Он отправил меня в гостиницу, до которой от трассы бегом было минут 30. Но бежать я не мог — шёл шагом. На полдороге меня догнали пацаны, которые закончили тренировку на склоне, с ними я как-то сумел добежать до отеля и рухнул в кровать.

— И двое суток с неё не вставали?

— Примерно. На следующий день у нас был запланирован отдых, а, когда я снова пришёл на тренировку, почувствовал, что в организме всё поменялось. Стало намного легче переносить любые объёмы.

— Я не случайно спросила про нагрузки. Стандартная ведь история в циклических видах спорта: в юниорах ради сиюминутного результата из тебя вынимают столько сил, что на взрослом уровне, где нужно выходить на совсем другой порядок результатов, ресурса организма уже не хватает.

— Ну вот когда я первый раз пришёл в молодёжку к Егору Сорину, долго не понимал: как это — бегать медленно? В юниорах-то мы привыкли совсем к другому. А здесь приходилось на каждой тренировке себя сдерживать, работать на определённом пульсе. Но как раз тот сезон получился очень насыщенным. Я был ещё не слишком стабильным гонщиком, но результаты пошли хорошие, медали за медалями.

— Зачем же тогда уходили от Сорина к Перевозчикову?

— Всё-таки, основной состав сборной команды, взрослые мужики с медалями чемпионатов мира, Олимпийских игр, за которыми можно тянуться и развиваться. Но у Олега Орестовича пришлось впахивать. Я постоянно старался тянуться за старшими, ни в чём не уступать. В результате это загнало меня в такую яму, выбираться из которой пришлось очень долго. Мог одну гонку неплохо сбегать, и снова скатывался вниз. А в голове-то стучит: надо, надо, надо.

— Когда я читала ваше досье, отметила, что свой самый первый юниорский чемпионат вы бегали в Гомсе — именно там, где через неделю предстоит выступать Савелию Коростелёву и Дарье Непряевой на этапе Кубка мира. Помните ту трассу?

— Я два раза даже там был — приезжал на сбор, когда тренировался с Перевозчиковым. Хорошо помню первый здоровый подъем, скоростные спуски с контр-уклонами. Поначалу мы с колоссальным трудом проходили все эти повороты, потом привыкли. Ещё запомнилось, что в спринте и разделке норвежцы проходили виражи невероятно быстро. А в эстафете почему-то вдруг начали страховаться, и мы даже не слишком много им проиграли.

— Ещё я прочитала, что на одном из тех чемпионатов вы бегали на лыжах Максима Вылегжанина, а на другом — на лыжах Александра Легкова.

— У меня вообще своих нормальных лыж тогда не было. Вот и рискнул подойти, попросить. Сначала обратился к Дмитрию Япарову, с которым был неплохо знаком. Он мне посоветовал пойти к Максу, объяснил, что у него лыжи получше будут. А вот у Легкова я купил сразу пять пар. Егор Владимирович с ним договорился, и Александр мне прямо на сбор всё и привёз. Я очень был теми лыжами доволен. Коньковые пары у Легкова, видимо, сразу разобрали, оставалась классика, я её всю забрал.

— Дорогое оказалось удовольствие?

— 100 или 120 тысяч рублей, точно уже не помню.

— Вы ведь родились в конце 1990-х, в достаточно небогатые для многих российских людей времена, росли с мамой и сестрой. Ваша семья сталкивалась с откровенной нехваткой денег?

— Какое-то время маме приходилось на двух работах трудиться. Однажды, когда я учился то ли в четвёртом, то ли в пятом классе, попросил у неё коньковые лыжи Fisher, которые по тем временам стоили 10 тысяч рублей. Для нас это было очень дорого, невероятно просто. Мама сказала об этом кому-то на работе, её на смех подняли: совсем дурочка, что ли, такие деньжищи за лыжи отдавать? Но мама всё равно мне их купила. Понимала, что тренируюсь я уже профессионально — занимался-то с первого класса. Выходит, неплохая инвестиция получилась.

— Когда только начали выступать, присутствовала мысль, что научусь хорошо бегать, заработаю кучу денег, и семья станет жить по-другому?

— Напрямую о деньгах я никогда не думал, но меня как-то спросили в начальной школе, кем я хочу стать. Ответил: «Лыжником». Меня долго убеждали, что такой профессии нет, но в итоге кормлю-то я себя лыжами на данный момент.

— Меня поразила лёгкость, с которой вы отнеслись к потере значительной суммы денег, уплаченных за рассмотрение заявки на нейтральный статус: мол, в одном месте потерял, а на этапе кубка России в Чусовом выиграл три гонки и эту потерю «отбил». Не жаль было впустую потраченных средств?

— А куда деваться?

— То есть, надежда попасть на Игры того стоила?

— Конечно. Мой самый первый тренер, наш школьный физрук Юрий Алексеевич Зайцев, с первого класса мне в голову вбил: Олимпиада — это самое крутое, что только может случиться в жизни спортсмена. Это всю жизнь было для меня главной мотивацией. Как запредельная, недосягаемая мечта. В 2022-м, когда я работал с Перевозчиковым, готовился очень серьезно, много тренировался, все требования по нагрузкам выполнял. Но в итоге не был даже близок к тому, чтобы поехать в Пекин. В последние два года мечта уже как будто рядом, но шанса как не было, так и нет. Но всё равно стоило попробовать туда пробиться. А, значит, заплатить требуемую сумму.

— По нынешним временам экипировкой и инвентарём вы обеспечены полностью, или приходится дополнительно вкладывать в процесс свои средства?

— Конечно приходится идти на какие-то траты. Лыжи докупить, например, когда понимаешь, что тех, что имеются, тебе не хватает. Иногда новые шлифты становятся нужны, а шлифануть лыжи тоже денег стоит. Отдельная статья расходов — спортпит. Какие-то виды питания приходится покупать дополнительно. Да и на обычную еду немало денег уходит. На ту же красную рыбу. Всё это ведь тоже вклад в результат. При длинных перелетах я предпочту заплатить за номер в гостинице прямо в аэропорту, но не лететь ночным рейсом — такие перелёты способны сильно нарушить процесс восстановления.

— В ходе знаменитой победной серии Александра Большунова в позапрошлом сезоне вы сказали: «Если я не смог победить, значит, где-то недоработал». Неужели не было ощущения, что такого Большунова нереально победить в принципе?

— Если сравнивать позапрошлый сезон с текущим, моя готовность к тому, чтобы бороться с Александром, конечно же, сильно выросла. А вот в тот момент победить можно было только если сработать тактически, причём, всей командой.

— То есть, подприжать лидера, взять его в коробочку?

— В каком-то смысле — да. Иногда это не специально получается: кто-то уходит вперёд, ты следом, и как бы тормозишь фаворита не потому, что задался такой целью, а просто сил нет идти быстрее. И тому, кто сзади, по любому приходится обходить тебя по определённому радиусу, терять время. Я сам как-то попадал в коробочку здесь же, в Казани. На местной трассе достаточно коварный финиш: если идёшь по первой лыжне вторым, а по второй лыжне параллельно идут два человека, ты оказываешься в ситуации, в которой ничего нельзя сделать даже когда есть силы. Как ни старайся, не обгонишь.

— Вы как-то сказали, что хотели бы пробежать марафон, причём дабл-полингом. Одновременный ход — ваш козырь?

— Марафон я уже сбегал — Марчалонгу.

— 70 км дабл-полингом — это же сдохнуть можно?

— Если лыжи не едут, можно сдохнуть, да. У меня они как раз в той гонке не ехали. Вообще. Мы стартанули, подъёмную часть прошли, всё было нормально. Развернулись на верхней точке, и началась длинная спусковая часть, километров 20. На первых же двух километрах я начал чувствовать, что народ вроде как добавил. Я тоже. Дальше спуск круче пошёл, прям сидеть можно стало. Я сел и вот тут уже понял, что всё: отстаю даже в потоке. А это — однозначно плохие лыжи.

— До финиша доехали?

— Да, в конце третьего десятка вроде финишировал. Самая сложная часть была на финишном отрезке, где километра три в подъем идет, с хорошим таким набором высоты. У меня там не только руки, но даже пресс немного начало сводить, а когда такое происходит, значит, совсем край.

— В чём тогда кайф, если так мучаешься?

— Почему вообще сводит мышцы? Потому что организму не хватает соли, не хватает энергии. Значит, где-то не взял правильное питание, не попил. А кайф… Всё ради победы, как говорится. Помимо всего прочего это ещё и призовые. Возвращаясь к вопросу про дабл-полинг — да, это мой козырь. Ноги у меня не такие сильные в сравнении с руками, а вот руки хорошо меня кормят. Взять тот же прошлогодний «полтинник» в Сыктывкаре: в финишный подъем я отставал от Савелия Коростелёва на 3-4 метра, но переключился на руки, успел за короткое время догнать и в итоге выиграл ту гонку.

— Четырёхкратный олимпийский чемпион Николай Зимятов считает, что такие дистанции, как «тридцатка» или 50 км гораздо ярче отражают величие лыжника, нежели спринты или масс-старты. Вы же из всех гонок предпочитаете именно масс-старт, хотя сказали в одном из интервью: «Для тех, кто понимает, что такое лыжные гонки, разделка — это искусство»

— Ну, в принципе, масс-старт — это сама по себе интересная гонка. Правда, когда я бегу масс-старт, люди в комментариях часто пишут: «Рюкзак». По этой логике, выходит, никакого величия в моей победе на «полтиннике» в Сыктывкаре вообще нет, я же — рюкзак?

— Ну так и Йоханнеса Клэбо до сих пор рюкзаком называют.

— Я на это смотрю просто: каждый выбирает для себя ту тактику, которую считает правильной. И не нужно здесь придумывать никаких прозвищ. Но если говорить про лыжное величие, для меня это Дарио Колонья и три его олимпийские победы в разделках в Ванкувере, Сочи и Пхенчхане.

— То, что гонку с раздельным стартом сократили на турнирах FIS до десяти километров, это плюс или минус?

— Прежде всего это совершенно другая гонка, нежели 15 км. Если бы, например, на этапе в Казани я бежал «десятку», дотерпел бы до финиша без проблем. 10 км может выдержать даже спринтер. А вот на «пятнашке», если хочешь, чтобы хватило сил на концовку, нужно совсем иначе раскладываться, очень тщательно. Нужно чувствовать скорость, постоянно её контролировать.

— Ваша фраза: «Как стал раскрепощённее, так результаты и пошли». Танцевать на подиуме вы стали, чтобы научиться вести себя более раскованно?

— Да нет, наверное, я просто научился спокойнее относиться к поражениям, к разного рода высказываниям. Мне, кстати, станцевать проще, чем что-то говорить на публику. В этом случае я начинаю волноваться, могу вообще забыть, что хотел сказать.

— Есть какие-то виды спорта, в которых вам хотелось бы попробовать свои силы?

— Разве что в хоккее. В школе я хорошо на коньках катался. И даже играл, надевал хоккейную форму. Интересно, весело, круто. Несмотря на то, что здоровые парни к борту порой пришибали.

— Сейчас, когда у лыжников уже четвёртый год нет международных соревнований, ощущение, что лучшие годы проходят мимо, присутствует?

— Моментами мелькает такое в голове: чемпионат мира прошёл, Олимпиада сейчас пройдёт, а у тебя вроде бы и форма такая хорошая, но никуда не пускают. Я настраиваюсь, конечно, ещё минимум четыре года бегать, думаю, допустят уже когда-нибудь.

— А если вдруг Олимпиады в вашей жизни не случится, и ваш же собственный сын спросит: папа, ради чего всё это было? Найдёте, что ответить?

— Наверное, расскажу ему, что с семи лет жил гонками, дышал ими, всегда стремился бороться за победу, за высокие места. Просто немножко не повезло.