Елена Вайцеховская о спорте и его звездах. Интервью, очерки и комментарии разных лет.

Доля везения в биатлоне всегда присутствует, потому что результат зависит не только от готовности спортсмена, но и от массы других нюансов — в том числе миллиграммов пороха в патроне. Такого мнения придерживается Кирилл Бажин — один из лидеров общих зачётов Кубков России и Содружества. В интервью RT он рассказал, по какой причине предпочёл работать с тренерской бригадой Юрия Каминского, объяснил, почему, скорее всего, не уступает с соотечественниками иностранным коллегам, и вспомнил, как впервые встретился с Уле-Эйнаром Бьорндаленом.

— На момент вашего прихода в сборную России там существовала достаточно ограниченная группа лидеров, от которых на любых соревнованиях по умолчанию ждали результата. И вдруг в этой группе появляетесь вы. Какой момент карьеры стал поводом сказать самому себе: «Я не хуже, чем они»?

— На самом деле хороший очень вопрос. Надо, наверное, шагнуть немножко назад, чтобы на него ответить. Наверное, я стал понимать это только в последние два сезона, когда стал входить в общем рейтинге в топ-4. Хорошие гонки случались и раньше, но были, скорее, единичными. В 2021-м вроде бы уже почти отобрался на взрослые международные старты, но так никуда и не поехал — постоянно что-то притормаживало, не позволяло подняться высоко. А в позапрошлом сезоне, когда пришёл в группу Юрия Михайловича Каминского, уже стал понимать: если хочу чего-то добиться, надо стабильно показывать результаты.

— Выбор вами тренерской бригады — для меня ещё одна загадка. Вы в своё время работали с Михаилом Шашиловым, не раз говорили, как сильно привлекает вас сотрудничество с такими специалистами-аналитиками, как Дмитрий Шукалович, Сергей Башкиров, но предпочли пойти к специалисту «старой школы», с которым, как показывает практика, оказались способны сработаться далеко не все спортсмены.

— Если вспомнить нашу совместную работу с Юрием Михайловичем в первый сезон, я, наверное, больше всех возмущался. Постоянно ходит и бубнил: ну и как мы после такой работы побежим?

— А что в этом плане вас не устраивало?

— Юрий Михайлович предложил совсем не ту работу, к которой мы привыкли. Я уже позже понял, что для него одна из главных вещей заключалась в том, чтобы спортсмены были здоровы. К тому же он понимал, что увеличения той же аэробной способности можно добиться разными стратегиями. Либо через большое количество ускорений, либо через медленную, но очень объемную работу. Просто в первый год мне было сложно поверить, что такая работа мне подойдет. На самых первых соревнованиях сезона мы бежали в Ханты-Мансийске, и я реально не понимал, за счёт чего вдруг так хорошо бегу. Спартакиада сильнейших тоже прошла идеально: я был вторым в спринте, третьим — в гонке преследования, ещё две медали завоевал в эстафетах.

Ну а потом мы с Каминским сели и очень детально поговорили. Он объяснил, в чём, на его взгляд, я могу добавить, как видит дальнейшую подготовку. Прошлым сезоном мы в определённой степени жертвовали, поскольку нужно было заложить очень большую базу под олимпийский год, соответственно бегать приходилось большей частью под нагрузкой. Не было легкости.

— В этом сезоне ощущения поменялись?

— Да. Я почувствовал это в августе, когда у нас проводились контрольные старты. Уже на первом этапе кубка Содружества в Сочи понимал, что могу спокойно бороться за победу в спринте. Так и получилось.

— Получается, ключ успеха был в том, чтобы просто поверить тренеру?

— Не только. Я вообще очень много разговариваю со всеми тренерами, мы постоянно что-то обсуждаем. Помимо Юрия Михайловича с нами работает аналитик Анатолий Волков, который как бы постоянно в тени, но на самом деле делает очень много. С ним в каких-то ситуациях проще общаться, он умеет простыми словами объяснить всё то, что не всегда бывает понятно в изложении Каминского. Сейчас в бригаде появился ещё и Андрей Викторович Падин. Да и сам я уже не тот спортсмен, которому что-то сказали, и он тупо сделал. Стараюсь постоянно всё анализировать.

— Если вдруг возникает желание поговорить с тренером, к кому из трех специалистов первым делом обратитесь?

— Зависит от ситуации. По стрелковым вопросам иду к Падину. Если надо обсудить функциональное или физическое состояние — к Каминскому.

— Вам с ним легко разговаривать?

— Смотря о чём. Например, Юрий Михайлович очень любит историю, хорошо её знает, но, когда начинает о чём-то рассказывать, мне порой просто не хватает эрудиции, чтобы поддержать разговор. Поэтому я предпочитаю обращаться к тренеру только с рабочими вопросами.

— Не так давно вы сказали, что спортсмену в вашем возрасте нужно уметь себя чувствовать и понимать, что ему нужно.

— Могу объяснить, откуда эта фраза пошла. Мне всегда ставили в пример Саню Логинова — то, насколько хорошо он чувствует собственный организм. Когда вообще не нужно выходить на тренировку, а когда, напротив, правильнее сделать дополнительную работу. Логинов в этом плане — идеальный спортсмен. Мне кажется, такой же в лыжных гонках Сергей Устюгов.

— Вы затратили довольно много времени на то, чтобы поменять технику бега. Сами чувствовали, что это необходимо, или в правильности подобных изменений вас убедил Каминский?

— Юрий Михайлович помог понять, что моя техника недостаточно экономична для быстрого бега, скажем так. Сейчас я и сам понимаю, что делал слишком много лишних движений. Но переучиваться было тяжело. Не сразу получалось понять, что от меня требуется. Бежал гонки, а думал только о том, как работают руки, как — ноги. Это порой сильно притормаживало. Только сейчас, на третий год работы понял, что бегу уже на автомате.

— Пришло ощущение, что прикладываете меньше усилий?

— Да. Сразу почувствовал, что остаётся больше сил на финиш, это, собственно, видно даже по протоколам. Да и по ходу дистанции не случается западений скорости.

— В 2022-м вы наверняка следили за тем, что происходило на Олимпиаде в Пекине.

— Да. Мы пытались отобраться на те Игры вместе с Максимом Цветковым, и я вроде даже проходил в сборную по очкам. Но остался дома.

— Биатлон с тех пор сильно изменился?

— Я бы сказал, что он сильно изменился внутри нашей страны. Когда мы потеряли возможность участвовать в международных соревнованиях, мотивация заметно пошла вниз, причём, не только у спортсменов, а прежде всего у специалистов.

— Это реально ощущается?

— Да, но это нормально. Когда нет международных соревнований, это сразу влечёт за собой определённое снижение финансового достатка. Естественно, мотивация тоже начинает снижаться.

— Я спросила про изменения, поскольку вам в этом году предстоит начать новый олимпийский цикл, готовиться к Играм-2030. В чём и как к этому времени может измениться биатлон, думали?

— Уже сейчас видно, что скорость стрельбы, да и сам подход на рубеж стали совсем другими. Всё очень плотно. Если сравнивать с временами, когда бегал тот же Алексей Волков, многие спортсмены просто подползали на рубеж. Сейчас это те самые секунды, которые биатллонисту высокого класса уже непозволительно терять. Лучше иметь в запасе секунду-две, которые можно потратить на позиции на ковре, но вплоть до рубежа ты должен работать по максимуму. Куда всё это продолжит шагать, предсказать трудно. Мы видим, например, что ушли братья Бё, и международный биатлон стал другим, в нём нет какого-то единоличного лидера. И всё стало непредсказуемо. Главное, чтобы к 2030-му мы не ушли в лазерный биатлон. Чтобы нам оставили порох и патроны.

— Но ведь тот же Йоханнес Бё был единоличным лидером далеко не всегда, скорее, постоянно бился за эту позицию с Мартеном Фуркадом. При этом ваш кумир — именно Фуркад. Почему?

— Мартен мне больше импонировал работой на рубежах. Умел стрелять и быстро, и медленно, но всегда это было точно. Проще говоря, он мог подстроиться под любой рубеж, под любой ветер, без труда читал каждую гонку, особенно контактную. Знал слабые и сильные стороны всех соперников, играл с ними, умел вывести из себя, причём, адресно. У него было множество каких-то штучек, которые хотелось подсмотреть, перенять.

Мне кажется, Фуркад и тренировался больше, чем любой другой биатлонист. В отличие от Йоханнеса Бё, кстати. Нам даже тренеры говорили: мол, если мы начнём тренироваться, как младший Бё, не сможем заезжать на Кубке мира даже в топ-30. Видимо, человеку так много было дано природой, что талант компенсировал любой недостаток работы.

— Слушаю вас и думаю о том, что кумиром многих предыдущих поколений биатлонистов был Уле-Эйнар Бьёрндален. А для вас он, наверное, человек из совсем глубокого прошлого.

— Бьёрндален — это абсолютная легенда. Даже я рос на его биатлоне, смотрел выступления и восхищался, что так можно. В том году зимой мы катались здесь же, в Раубичах на тренировке, и в один из дней Уле-Эйнар приехал на стадион с Дашей Домрачевой. Я первый раз его вживую увидел. Для меня было огромным впечатлением просто подойти, поздороваться с ним. Всё-таки человек такую невероятную историю в спорте сделал! Чего стоит только победа в спринте на Играх в Сочи в 2014-м в 42 года! Для меня Уле-Эйнар — это вообще образец отношения к делу. Знаю, как он тщательно подводился к гонкам, как бережно относился к себе в плане здоровья, вплоть до абсолютной, стерильной чистоте в гостиничном номере. Думаю, что тот же Фуркад во многом вырос на его примере.

— В Раубичи Бьёрндален приезжал потренироваться?

— Помню, что он действительно провёл пару тренировок на трассе.

— Один из моих коллег сказал: «Футбол велик, потому что в нем всегда возможно чудо». На мой взгляд, биатлон гораздо лучше подходит под эту формулировку.

— Это точно.

— Но тогда получается, что великие чемпионы — это люди, которым больше повезло?

— Мне кажется, доля везения в нашем виде спорта всегда должна присутствовать, потому что результат зависит не только от твоей готовности, но и от огромного множества вещей. От милиграммов пороха в патроне, который в зависимости от веса может полететь чуть выше или чуть ниже. Стрелковые установки иногда не закрываются даже когда попал в мишень. Но вообще я верю: если очень много вкладываешь в спорт, тебе обязательно рано или поздно воздастся на главных стартах.

— У вас случались гонки, когда финишируешь с мыслью: «Как же мне повезло!»

— Конечно. Иногда закрывались такие выстрелы, когда сам не понимал, каким образом. Видишь, как медленно падает заглушка, и глазам, что называется, не веришь.

— Я правильно понимаю, что в момент выстрела действительность воспринимается, как при замедленной съёмке?

— Ну, да. Вроде бы на рубеже мы находимся считанные секунды, но они иногда кажутся вечностью. За 2,5 секунды между выстрелами можно о стольких вещах подумать, столько увидеть и узнать нового, что сам удивляешься, как такое возможно.

— Самая дикая мысль которая приходила вам в голову во время стрельбы?

— Такое раньше случалось, совсем давно. Нажимаешь курок и думаешь: «Вот она, победа!». И тут же до тебя доходит, что мишень не закрылась.

— Вы как-то сказали, что уровень мужского биатлона России сопоставим с тем, что мы наблюдаем на Кубке мира. По каким критериям судите?

— Отталкиваюсь от того, что у нас есть лидеры, которые выступали в своё время на международной арене, показывали там очень хорошую скорость, были в топ-5. Тот же Антон Смольский, который на Играх в Пекине был вторым в индивидуальной гонке, в этом сезоне максимально замотивирован. Но бегаем мы примерно на одних скоростях. В стрелковом качестве тоже не должны просесть, при том, что в наших условиях, как правило, стрелять тяжелее. Довольно показательным в этом отношении был этап Кубка мира в Оберхофе, когда впервые за всю зиму в Германии ударил мороз до минус 10-ти. Спортсмены тут же принялись укутываться, стали стрелять очень медленно, потому что замерзли, начали очень много мазать.

— А для вас это всего лишь рабочая температура?

— Так и есть. Единственное, о чём думаешь — хорошо, что не минус 20. Не знаю, возможно мне просто хочется верить в то, что мы не просели. Но иногда мы бегаем в соревнованиях вместе с лыжниками и понимаем, что неплохо смотримся даже на их фоне.

— По характеру вы спринтер или дистанционщик?

— Юрий Михайлович считает, что дистанционщик. В его понимании моя главная дистанция — это индивидуальная гонка. Я же начинаю склоняться к тому, что спринт у меня получается даже лучше пробежать. И уж точно — стабильнее.

— Что, кстати, в вашем понимании лучше отражает суть биатлона — гонка или спринт?

— В нынешних реалиях я бы назвал спринт. Всё-таки именно из этой гонки вытекает результат пасьюта, зачастую она формирует и эстафетные составы. Кроме того, спринт — очень ёмкая гонка, где нет права на ошибки на огневой позиции, не можешь позволить себя тратить лишние секунды. А индивидуальную гонку, ты по факту не бежишь, а идешь. С акцентом на стрельбу.

— Из тех достаточно многочисленных тренеров, с которыми вам доводилось пересекаться на разных этапах карьеры, кто наиболее сильно повлиял на понимание тренировочного процесса?

— Выделить кого-то одного мне сложно, поэтому я назвал бы троих. Это Каминский, Шашилов и Падин.

— С приходом в команду Падина стрелять стало проще?

— Проще не стало, но я рад, что он пришел. Стрельба у нас точно изменилась в лучшую сторону. Падин сумел переучить даже Вику Сливко — она больше не начинает стрелять с центра мишени, как это делала на протяжении всей предыдущей карьеры, а, значит, перестала терять время. До меня Андрей Викторович тоже сумел донести какие-то важные вещи, что не получалось до него ни у какого другого специалиста.

— Кстати, вопрос: если бы вы сами были главным тренером сборной, кого из юниоров первым делом подтянули бы в костяк своей команды?

— Савелия Коновалова. Мы с ним много общаемся, поскольку вышли из одного региона, на многих соревнованиях живем в одном номере в гостинице. И я точно знаю, в чем Савелий способен добавить.

— Рассказывая о потенциальной избраннице вы заметили, что для вас важно умение девушки вкусно готовить. В связи с этим вопрос: насколько вы можете позволить себе именно вкусную еду, а не полезную? Это ведь большая разница.

— Разница, действительно, большая. Но я стараюсь сделать полезную еду, которая особенно важна во время соревнований, максимально вкусной для себя.

— Условно говоря, взять пасту с сыром, а не куриную грудку?

— О. да,, паста однозначно предпочтительнее. От неё, правда, тоже устаёшь, начинаешь добавлять
какие-то соусы, придумывать какие-то интересные наполнители, типа кедровых орехов,, чтобы есть было не так скучно.

— Насколько жёстко приходится контролировать вес при вашем телосложении?

— Раньше я вообще его не контролировал и, возможно, это сказывалось на результатах не самым лучшим образом. В этом сезоне мы регулярно замеряем мышечную и жировую массу. И на весы я вставал столько раз, сколько не набралось бы за всю предыдущую жизнь. Отслеживал иногда каждый ужин — мне было важно утром увидеть цифру на весах и понять, держусь ли я в одном диапазоне, либо появляется прибавка.

— А вообще устаете от того, что должны все время правильно питаться?

— Я бы сказал, привык. В этом году, кстати, мы пересмотрели рацион очень сильно. Некоторые ребята у нас даже работали с диетологами, но я сразу отказался от этого. Мне было бы тяжело жёстко придерживаться рациона, который составил для меня кто-то другой. Следовать каким-то общим правилам питания — да, я готов. Но если вдруг чего-то сильно захочется, отказывать себе не стану. Хотя в целом не сказал бы, что мне сложно себе отказывать. Знаю, что век профессионального спортсмена короток, и лучше я сейчас потерплю, а после спорта выдохну и дам себе свободу.