|
|
|
|
|
||
«Мечты становятся реальностью только в том случае, если вы верите в них и готовы трудиться над их осуществлением» Мой большой футбол, если разобраться, начался с бани. В ней, в совхозе имени Ленина, работала моя бабушка — сидела на кассе и продавала талончики на посещение. Всю свою сознательную жизнь я старался это не афишировать, за что, наверное, сейчас должен попросить прощения у тех, кого вводил в заблуждение. Дело было не в том, что я как-то стыдился своего «совхозного» детства, а в гораздо более прозаической причине. Я просто хотел, чтобы не столько меня, сколько мою семью не беспокоили фанаты. Не осаждали дом, не ждали моего появления, давали спокойно жить, одним словом. Задумался я об этом почти случайно — после того, как наша семья переехала в новую квартиру на 11 этаже с видом на МКАД и на торговый центр «Вегас». Тогда я уже играл в ЦСКА и с высоты 11 этажа как-то увидел небольшую, человек в 10 группу в красно-синих шарфах клуба. Вот мне и пришло в голову, что хорошо бы позаботиться о спокойствии семьи, да и о своём личном спокойствии тоже. Не хотелось возвращаться домой в окружении толпы болельщиков, жаждущих получить автограф, сфотографироваться. Я очень ценю внимание людей, но при этом довольно рано понял: когда вокруг тебя собирается большая толпа, она начинает в какой-то момент жить по своим законам: накатывает, накатывает, накатывает, и случиться внутри этой толпы может уже всё, что угодно. А подвергать своих близких риску я не хотел. Понятно, что в детстве подобные мысли вообще не приходили мне в голову. Вспоминания сохранили нашу первую пятиэтажку номер четыре, маленькую двухкомнатную квартиру на пятом этаже, в которой мы жили вшестером: бабушка, дедушка, мои родители и я с братом. Квартира принадлежала бабушке, маминой маме, и на самом деле сильно нас спасла, поскольку была у нашей семьи первым собственным жильём, пусть и совсем небольшим. В 1991-м году в нашем совхозном поселке начали строить новые 12-этажные дома. Знаю, что в те годы некоторые люди приобретали жильё в Москве, выменивая его на машины и видеомагнитофоны, но у нас была несколько иная история. Не сказать, что мы жили богато. Мама работала воспитательницей в детском садике, куда ходили мы с братом. Отец развозил продукцию совхоза по торговым точкам на небольшом грузовичке-пикапе, а бабушка, как я уже сказал, работала в бане. У неё, как у многих людей того поколения, имелись какие-то сбережения, накопленные за всю жизнь. Не сказать, что деньги были солидными, но и квартиры по тем временам стоили не так уж дорого. И уж точно за них не приходилось платить такие немыслимые деньги, как сейчас. Поэтому узнав, что появилась возможность купить квартиру в новом доме, бабушка добавила свои сбережения к тем деньгам, что имелись у моих родителей, и мы, благодаря этому, сумели внести предоплату за трёхкомнатную квартиру. Возможно, прозвучит странно, но до переезда у нас со старшим братом Женькой вообще не было ощущения, что мы живём в каких-то стеснённых условиях. Ну да, крошечная кухонька, да и общая площадь квартиры составляла всего 38 квадратных метров. Но так тогда жили очень многие. А вот процесс выбора новой квартиры я помню до сих пор. Посереди одной из комнат стоял лохотрон, как все его называли, и люди по очереди тянули бумажки. Нам выпал 11 этаж. Новое жильё оказалось почти в два раза больше старого, с большой кухней, шестиметровой лоджией. У нас с братом появились свои комнаты, и как раз в этой квартире я жил вплоть до 2009 года, а сейчас там живут мои родители. Естественно, уже повзрослев, я предпринимал попытки уговорить родителей на то, чтобы купить им более современное жилье. Но папа с мамой — люди советской закалки, не привыкшие резко менять собственную жизнь. Единственное, что они мне позволили — сделать в квартире хороший ремонт. Брат тоже живет по соседству, в новом доме. Я время от времени заезжаю к близким в гости, но понимаю, что сам уже не смог бы, наверное, жить в квартире и тем более — в современном доме-муравейнике. Всё-таки уже больше пятнадцати лет живу со своей семьёй за городом в собственном доме, привык к другим условиям. Даже удивительно: в совхозе имени Ленина прошло все моё детство, вся школьная и большая часть футбольной жизни, порой и сейчас вспоминаю наши дворовые тренировки, старые сетки, коробочки, в которых мы гоняли в футбол, дворы, в которых играли в казаки-разбойники, но, приезжая к родителям, понимаю, что это уже не мой город. А ведь совхоз имени Ленина давно стал именно городом. Удобным, большим, красивым, знаю, что жить там хотят очень многие. Просто раньше, когда совхоз был небольшим и в нём насчитывалось не более десятка жилых домов, я знал каждого жителя, каждого своего ровесника, поскольку школа в посёлке была всего одна. Сейчас эта школа стала инновационной, считается одной из лучших в Европе. Наши старые дома сохранились, но вокруг них развернулось колоссальное строительство. То есть, город реально преобразился, но в то же самое время стал для меня абсолютно чужим. А вот тогда… По четвергам в бане был женский день, а по пятницам — мужской. Для мужиков, как водится, это был целый ритуал, с пивом, с вяленой рыбой, долгими беседами ни о чём и обо всём сразу. И как-то раз во время одной из таких бесед друг отца сказал ему: мол, представляешь, Васильич, с работы домой иду, а какой-то мелкий пацанчик на футбольном поле каждый день один перед воротами стоит, лупит и лупит, лупит и лупит. Прям до самой темноты порой. Отец спрашивает: — Маленький пацанчик, светленький такой? — Ну, да. — Так это мой… У нас недалеко от дома, минутах в пяти ходьбы было совсем старое футбольное поле: ворота, покосившиеся от времени, драная сетка, и я каждый раз, как была возможность, брал мяч и лупил в эту сетку, пытаясь попасть в «девятку». Дома от меня, думаю, порядком уставали, тем более что жили мы тогда ещё в маленькой бабушкиной квартире, и все, что представляло собой овальный или круглый предмет, начиная с картошки, шло в дело, как футбольный мяч. Что-то, понятное дело, я разбивал, зато другие игрушки мне вообще не требовались. Полагаю, мама и бабушка меня и на улицу отправляли лишь с тем, чтобы хоть как-то унять мою футбольную активность. Типа — уроки сделал? Пойди на улицу, побей по воротам. Ну а тогда в бане отцовский друг и сказал ему: раз такие дела, давай-ка твоего мальца в реальный футбольный клуб пристроим? На тот момент мне было четыре с половиной года, то есть, ни о каких серьёзных тренировках речь вообще не могла идти. Отец так приятелю и сказал: мол, куда пристраивать-то? Сын 1986 года рождения, рано ему ещё о футболе думать. Но, похоже, свою роль сыграло выпитое в бане пиво. Во всяком случае, друг отца завёлся по-настоящему: — Ну и что, что маленький? У меня в ЦСКА знакомый тренер есть, Дезидерий Ковач, я с ним встречусь и всё узнаю. Каким-то образом отцовскому другу действительно удалось уговорить Ковача посмотреть на меня в деле. Ну а ещё через неделю со словами: «Что-то в нём есть, хотя не знаю, что именно», Ковач предложил родителям оставить меня у него в группе. Собственно, Дезидерий Фёдорович не просто дал мне шанс тренироваться с пацанами, которые были старше и, соответственно, больше умели. Он вообще стал самым первым футбольным тренером, кто в меня поверил. На второй тренировке после официального зачисления в группу я уже стоял в воротах. Родителям тогда пришлось непросто. В те годы в Москве не было такого трафика, как сейчас, поэтому в старый манеж, где мы тренировались, меня иногда на своём рабочем «ГАЗ-53» привозил отец, если был свободен. А вот когда работа не позволяла, меня сопровождала на тренировки мама или бабушка. Иногда эту обязанность брал на себя дед. Он был у меня один. Отец папы умер очень рано, я вообще его не знал. А вот дедушка с маминой стороны участвовал в моём футбольном детстве довольно активно. Наверное, было бы даже неправильно говорить, что он считал обязанностью или какой-то нагрузкой для себя сопровождать меня на тренировки. Скорее, даже гордился тем, что ему доверили отвезти внука на футбол. Даже когда это нарушало его собственные планы или какие-то договорённости с друзьями, он, не задумываясь, от этих планов отказывался. По крайней мере я запомнил дедушку именно таким. На автобусе мы ехали 15 минут до метро «Домодедовская», ещё 40 минут уходило на то, чтобы добраться до нужной станции метро, зато их было три на выбор: «Динамо», «Аэропорт» и «Сокол». Если ехать предстояло в манеж, мы выходили на «Динамо» на старое Ленинградское шоссе, садились на троллейбус или трамвай, и от академии Жуковского шли 15 минут пешком. И так каждый день. Когда тренировки проходили на старой Песчанке, где были теннисные корты, гаревая дорожка, два футбольных поля, удобнее было ехать на метро до «Сокола». Оттуда ходили сразу три троллейбуса, 6-й, 43-й и 65-й, но мне всегда больше нравилась «шестёрка», особенно когда я стал ездить на тренировки самостоятельно. Этот маршрут заканчивался на Третьей Песчаной на кругу, и пропустить нужную остановку было просто невозможно — тебя все равно выгоняли, даже если ты уснул. Ну а оттуда за пять-семь минут можно было оказаться уже на старой Песчанке. Мешал ли футбол учёбе? Наверное, всё-таки, нет. Уроки в нашей совхозной школе заканчивались в два часа дня, я бежал домой, переодевался и ехал на тренировку, которая начиналась в 16.15. Зимой тренировочный график сдвигался на более раннее время, чтобы не играть по темноте, но даже если возникала дилемма уйти с урока или пропустить тренировку, я всегда подходил к учителям, отдавал тетрадь с какими-то диктантами или контрольными работами, и уходил из класса со словами: «Я не могу пропустить футбол». Понятно, что не всем это нравилось, порой мне ставили двойки. Сам же я к учёбе относился не то, чтобы спустя рукава, но очень избирательно. Понимал, например, что никогда не стану химиком или физиком. Что это мне вообще может не пригодиться в жизни. А значит, вполне достаточно знать предмет на твёрдую тройку. Ценность той же географии мне тоже казалась сомнительной, поскольку по мере того, как я рос, как игрок, появлялась возможность довольно много ездить, в том числе и за пределы страны, и видеть своими глазами все те страны, о которых пишут в учебниках, вместо того чтобы крутить на уроке глобус. Ту же двойку в четверти по физкультуре мне однажды поставили за то, что я не приходил на уроки. Наверное, сейчас мой пример покажется кому-то не слишком положительным. Я и сам порой задумывался, став взрослым, что в моей тогдашней позиции был определённый, причём, немалый риск. В 16 лет нет никакой гарантии, что футбол не разонравится, что ты не получишь травму, после которой не сможешь играть, что не придётся искать какую-то другую профессию и запоздало жалеть, что в школе недополучил каких-то важных знаний по той же физике или химии. Но на тот момент я вёл себя, как одержимый. Чётко понимал, что хочу играть в футбол и никогда не принесу тренировки в жертву чему бы то ни было. Смешно звучит, но как раз в той первой совхозной школе я начал чувствовать, насколько непростой может быть жизнь профессионального футболиста. Видел самую разную реакцию, когда начал играть на турнирах, когда меня начали показывать по телевизору, писать обо мне в газетах, и замечал, что далеко не все искренне за меня радовались. Людям вообще свойственна зависть к чужому успеху, тем более там совхоз был ещё не таким огромным, как сейчас, всё было на виду. Не сказал бы, что это слишком меня заботило, но столкнулся с тем же самым в Москве, когда перевёлся в 704-ю школу возле метро «Аэропорт» — она считалась спортивной, и в ней учились многие спортсмены ЦСКА. Там я проучился ровно год. В клубе уже играл под основой, меня начали вызывать в юношескую сборную, и это, видимо, породило новую волну ревности со стороны директора школы, у которой то ли сын, то ли внук моего возраста тоже играл в футбол. Почему-то вообще так получается в жизни, что очень многие люди стараются чужой успех обесценить. Редко, когда скажут, что человек заслужил, заработал. Скорее можно услышать, что тебе просто повезло. А по тону при этом понимаешь, что и повезло-то незаслуженно… Возможно, всё это стало причиной довольно странного ко мне отношения. Я постоянно чувствовал, приходя в школу, что меня стремятся прижать, в чём-то ущемить везде, где только можно. Вот однажды и попросил маму забрать документы. По сути, просто перешёл на другую сторону Ленинградского проспекта — там располагалась 41-я школа, которую я благополучно и закончил. Несмотря на то, что школа была для меня новой, чувствовал я себя комфортно: там учились ребята не только из ЦСКА, но и те, кто играл в «Динамо» и жил рядом со школой в спортивном интернате. Я же ездил на учёбу из дома. Просыпался в семь утра, в 7.15 уже садился на автобус, по минутам знал, сколько мне ехать на метро. Уроки обычно делал прямо в школе на переменках, а вот время для выпускных экзаменов пришлось выкраивать отдельно от класса, поскольку я уже довольно часто выезжал с командой на сборы. Но все выбранные предметы я честно сдал. Не скажу, что закончил учёбу круглым отличником, в аттестате были и тройки, и четверки, но пару пятерок я всё же заработал. «Для достижения больших результатов нужно иметь большие амбиции и готовность преодолевать трудности» (Хосеп Гвардиола) Человеку не дано знать наперёд, как сложится его жизнь, станешь ты знаменитым, или умрёшь в безвестности. Судьба — она вот такая. Футбол в этом плане не исключение. Во всяком случае никакого сложившегося намерения стать вратарём у меня не было. И профессии такой, к слову, не было. Это сейчас, допустим, есть академия Чанова — Акинфеева, куда в 12-13 лет дети приезжают специально для того, чтобы учиться вратарскому искусству. В большинстве клубов такой специализации нет. Кого тренер назначил — тот и вратарь. Именно так в воротах оказался я сам. Достаточно рано понял, что мне не слишком нравится бегать по полю, к тому же никогда не мечтал о том, чтобы забивать голы. Наверное, мой первый наставник как-то это почувствовал, вот и поставил меня в ворота. И я довольно быстро понял, что у меня неплохо получается. Наверное, это уже свойство возраста, но мне реально очень хочется, чтобы молодое поколение игроков ЦСКА, и не только тех, кто стоит в воротах, знали нашу великую футбольную историю. Знали о команде лейтенантов, о людях, которые делали наш клуб великим. О том же Всеволоде Боброве, который был блестящим хоккеистом, и одновременно с этим прекрасно играл в футбол — даже ездил с московским «Динамо» в знаменитое футбольное турне по Великобритании. Но откуда они могут всё это знать, если даже те, кто пишет о футболе в силу профессии, интересуются не историей, а тем, есть ли у меня вредные привычки? Ну, да, наверное, я мог бы вспомнить, как пробовал курить в детстве, как это пробовали, думаю, все пацаны на свете, но к чему? По сравнению с футболом это было настолько неинтересно… Первое время всё складывалось для меня в клубе не так уж и гладко. Года через три или четыре после того, как Ковач взял меня в свою детскую группу, и я успел закрепиться в команде в качестве основного вратаря, тренеру потребовалась какая-то операция. Нам же вместо Дезидерия Фёдоровича назначили другого специалиста — Алексея Говязина. И я сел в глубокий запас только по той причине, что в ворота встал парень, который был намного выше меня и в два раза мощнее. Уже потом, когда я стал играть в основе ЦСКА, Говязин как-то мне сказал при встрече, словно хотел оправдаться: «Пойми, мне нужен был гигант в воротах. Вот я и выбрал фактуру. А ты был в сравнении совсем маленьким, так что без обид, ладно?» С моей стороны обид и не было. Какие могут быть обиды у восьмилетнего пацана по отношению ко взрослому человеку? Ну а потом на моем пути, к моему великому счастью, встретился Павел Григорьевич Коваль. Он приезжал на каждую тренировку, называл меня «сынок», да и до сих пор так называет, когда встречаемся. А тогда вдруг начал говорить маме и бабушке: «Давайте я сынка к себе заберу, к мальчишкам, которые на годик помладше?» Сейчас понимаю, что Коваль, по сути, не дал мне уйти из футбола в тот период. Он много разговаривал не только с родителями и бабушкой, но и со мной. Объяснял, что на лавке я сижу не потому, что плохо играю, просто ситуация так сложилась. Надо просто перетерпеть, пережить. Но у меня каждый раз слезы наворачивались, как только видел, что он ко мне подходит с уговорами. Всё-таки успел привыкнуть к ребятам, с которыми играл, да и вообще не видел ничего страшного в том, что не играю. Это ж не навсегда, зачем куда-то уходить? Но Коваль настоял на своём. С ним мы выиграли все турниры, в которых участвовали. Чемпионаты и кубки Москвы, кубки и первенства России, какие-то международные матчи в которых если не побеждали, то и не опускались ниже второго места. Дома у родителей где-то лежит коробка из-под обуви — такая у всех ребят тогда имелась — куда мы свои медали складывали. У меня их целая куча, всяких детских наград. Наверное, боженька здесь мне тоже помог, подтолкнул в правильном направлении, хотя по возрастной планке, перейдя к Ковалю, я как бы опустился на ступенечку ниже. Потом, кстати, очень много думал: почему моя взрослая карьера в ЦСКА сложилась до такой степени удачно? И только сейчас, кажется, начинаю находить ответ. Именно та юношеская команда под руководством Павла Григорьевича дала мне первое в жизни ощущение себя, как победителя. Когда я попал в основу взрослого ЦСКА, уже отлично знал, что такое выигрывать к чему стремиться и как всё это переживать. Это ни разу не красивые слова, да и описать такие вещи словами не всегда бывает просто. Всё происходит на уровне каких-то внутренних ощущений: мощь команды, её энергетика реально чувствуется на поле, будь то во взрослой команде, или юношеской. Тем более что в основу я попал при Газзаеве. В ту самую «золотую» команду, которая растаптывала на своём пути всех, зная, что нужен результат. И добивалась этого результата. Хотя в тот период, когда я дорос до молодёжной команды, далеко не всё и не всегда в моей футбольной жизни складывалось гладко. Это был небольшой период, но достаточно болезненный, чтобы вспоминать о нём с удовольствием. Одним из селекционеров ЦСКА тогда был Валерий Васильевич Четверик. Он очень любит рассказывать, как нашел звездочку в лице Игоря Акинфеева и подтянул меня к основному составу, но на самом деле всё было немножко иначе. В тот год, когда игроки 1986 года рождения выпускались из Академии, мы должны были играть свой последний матч чемпионата России в Самаре. Меня уже начинали привлекать к тренировкам с молодёжной командой, но к играм не подпускали. У Четверика в этом плане были собственные фавориты, которых он всячески пытался продвигать — Дима Солоненко, Максим Рукавишников, и только третьим в этом перечне шел я. Морально это было очень тяжело. Если Солоненко и Рукавишников постоянно менялись, играя по матчу, по два, то я продолжал сидеть в запасе. Не питал вообще никаких иллюзий, что меня могут выпустить на поле в какой-то из игр. Собственно, это и стало главной причиной того, что за всю свою молодежную карьеру я провёл всего десяток с небольшим матчей. Вот и в год моего выпуска из Академии возникла непростая ситуация: на носу чемпионат России в Самаре, меня и ещё пятерых ребят оттуда выдёргивают под тем предлогом, что нужно сыграть какую-то игру за «молодёжку», я экстренно возвращаюсь в Москву, приезжаю на уже обновлённую Песчанку, где к тому времени Евгений Леннорович Гинер положил два новых футбольных поля, и там выясняется, что имена всех, кто приехал, стоят в заявке, но меня там нет. То есть, и в Самаре не сыграл, и в Москве вроде как никому не нужен. Было ли это сделано специально? Возможно, что да. Но мне на тот момент было всего 15 лет, и я вообще не был способен о чём-то думать, кроме собственной обиды. Даже слезы сдерживал с трудом: ради чего я сюда вообще приехал? Ну ладно, на матч не поставили, но хотя бы в заявку можно было внести, раз уж игрок специально ради этого из другого города сорвался? С годами я стал смотреть на всю ту историю с улыбкой, но каждый раз вспоминал её, когда слышал рассказы Четверика о том, как он нашёл молодую звездочку в моём лице и всячески её продвигал. Вот, в принципе, вся моя история с молодежной командой. Был ли мой столь стремительный переход во взрослый футбол фактором везения? Наверное, да. Думаю, этот фактор велик у любого спортсмена, который чего-то добился. Если судить по моей карьере, мне действительно много в чем везло. Например, перейти из юношеского футбола в молодежную команду. Попасть в основной состав ЦСКА, когда основной вратарь клуба получил травму. Реально ведь было колоссальным везением получить такой шанс в 16 лет при том, что на тот момент я не попадал в заявку даже в дубль. И вдруг мне звонит домой Олег Геннадьевич Малюков, директор Академии на тот момент, и говорит, чтобы я приехал на тренировочную базу в Архангельское. Объяснил, что в ЦСКА сложилась проблематичная ситуация с вратарями, Веня Мандрыкин, царство ему небесное, получил травму, поэтому, мол, меня и дозаявили. Это воспринималось, как нечто абсолютно нереальное, особенно с учётом горького опыта пребывания в молодёжной команде. И тут вдруг мне говорят про основу ЦСКА! Дальше всё происходило, как в калейдоскопе. Малюков заехал за мной на своём небольшом «мерседесе», привёз меня на базу, охранник выдал ключ, я оставил в номере сумку и пошёл к Валерию Георгиевичу. Тогда, собственно, я и увидел его в первый раз. Наверное, всю свою жизнь буду помнить те несколько минут нашего первого разговора. Газзаев сказал: «У тебя есть шанс, так что всё в твоих руках. Тебе 16? Я не смотрю на возраст, единственное, что для меня важно, это как ты в свои 16 будешь играть». О том, чтобы понравиться конкретно Газзаеву я не думал вообще: всё-таки, главный тренер команды обычно занимается теми ребятами, которые играют в поле. У вратарей в ЦСКА был Вячеслав Викторович Чанов, который проводил вратарскую разминку. С ним я немного позанимался чисто вратарскими упражнениями, а вот когда пошла основная работа, у меня вдруг все стало получаться абсолютно все. Даже когда понимал, что в прыжке не достаю мяч, он каким-то чудом попадал мне в пятку, в нос, в голову. Даже старшие ребята, кто тогда играл — Ролан Гусев, Игорь Яновский, Андрей Соломатин — начали переглядываться: мол, а пацанчика-то реально уже можно ставить в ворота. Но первое время я очень побаивался, причём, всего сразу. Чтобы лишний раз не ходить в общий душ, мылся у себя в номере — в раковине. Даже просто зайти в столовую было определённым стрессом. Это сейчас молодые в команду приходят, жвачку в рот закинут и всё им по барабану. А тогда команда-то была какая? Тех же Яновского, Гусева, Соломатина я до этого только по телевизору видел. Они были для меня настолько недосягаемы — я так, по крайней мере, считал, — что первые дни смотрел на всех исключительно снизу вверх. Потому и не хотел попадаться лишний раз никому на глаза. Молодой же, вдруг что-то не так сделаешь? Ощущение, что мы — равные, пришло намного позже. Наиболее сильный внутренний трепет у меня тогда вызывал Гусев. Ещё когда он играл в «Динамо», я смотрел по телевизору все матчи, а там лейтмотивом шло: «Гусев, Гусев, Гусев. Штрафные — Гусев, угловые — Гусев. В 2002-м Ролан чуть ли не десяток голов со штрафных забил, комментаторы очень любили называть его после того сезона «Русский Бэкхэм». Одним словом — звезда. А тут ты понимаешь, что эта звезда от тебя через три номера по коридору живёт и главное — не попасть под ноги. А лучше даже взглядами не пересекаться. Ролан, конечно же, всё это замечал. Подначивал, подшучивал, впрочем, такой лёгкий буллинг он устраивал всем молодым. Но вот меня, думаю, как раз после той первой тренировки, всё это коснулось в меньшей степени. Мне вообще повезло в том, что старшие ребята сразу меня приняли и тем самым очень помогли быстро адаптироваться. Это очень непросто на самом деле — из юношеского футбола переходить в профессиональный. Там и удары другие, и скорость мышления, и все остальное. Когда здоровые лбы бьют по воротам, и ты ставишь под удар свои 15—16-ти летние ладони, то и кисти выворачиваются, и локти. Все болит, конечно, потом. Только закрепившись в основе я стал понимать, насколько велика в этом была заслуга Газзаева. Воспринимал всё происходящее, как нормальный процесс посвящения в команду. Сначала ты молодой и зелёный, потом, когда твой статус начинает повышаться, тебя уже меньше задевают, да и подколки со стороны старших начинают носить уже не обидный, а, скорее, дружеский характер. На наших традиционных сборах в том же испанском Кампоаморе, близ Аликанте, я сам как-то посылал в магазин одного из наших молодых смм-щиков, который по негласным правилам должен был в первой поездке с командой накрыть поляну: вот чемодан на колёсах, вот деньги, продуктовый «Меркадор» через дорогу, вперёд! Но это вообще не про дедовщину, скорее, такая, почти семейная история. Кампоамор в этом плане был для клуба уникальным местом. На протяжении тринадцати лет мы ежегодно проводили там сборы, целиком арендуя небольшой отель, и, думаю, подобных условий для тренировок не было ни у какой другой команды. Два идеальных поля рядышком, плюс погода, плюс море, великолепное питание, поскольку с нами постоянно ездил наш клубный повар, а главное, все это располагалось не на какой-то изолированной со всех сторон территории, а в таком районе, где можно в любой момент выбраться в город, погулять, развеяться. Многие наши ребята приезжали в Кампоамор с семьями, брали прокатные машины, размещались не в главном корпусе отеля, а по соседству, в отдельных домиках, таунхаусах, или просто на съёмных квартирах.
|
||
Игорь Акинфеев: «Я всегда играю на победу» 
